Зырить аржан for Мое разочарование в России

«'''Мое разочарование в России'''» (My Disillusionment in Russia, 1923, в полной версии 1925 года вышла как My Further Disillusionment in Russia) - книга анархистки [[Эмма Гольдман|Эммы Гольдман]] о ее разочаровании в русском большевизме.

== Структура ==
Структура книги подчинена драматургии классической трагедии, где герой проходит путь от надежды через узнавание к катастрофе. Гольдман не скрывает, что ехала в Советскую Россию в 1920 году с чувством, близким к религиозному экстазу. Она и Александр Беркман, высланные из США как нежелательные иностранцы, воспринимали депортацию не как наказание, а как дар судьбы — возможность своими глазами увидеть воплощение мечты, ради которой они провели годы в тюрьмах и под надзором полиции. Первый раздел книги — это почти лирическое описание пересечения границы, встречи с «освобожденным народом», ощущения, что история наконец-то повернулась лицом к угнетенным. Гольдман намеренно начинает с этой высокой ноты, чтобы последующее падение ощущалось читателем как физическая боль. Она пишет о слезах на глазах при виде красного флага над Зимним дворцом, о желании немедленно включиться в строительство нового мира.

Затем структура повествования меняет ритм. Вместо широких мазков восторга появляется пристальный, почти документальный взгляд. Гольдман получает разрешение на поездку по стране для сбора материалов о положении рабочих и крестьян. И здесь начинается мучительный процесс узнавания. Каждый последующий раздел книги — это шаг вниз по лестнице разочарования. От Петрограда, где еще теплится иллюзия революционной романтики, до голодающего Поволжья, где она видит скелеты, обтянутые кожей, и матерей, торгующих детьми ради куска хлеба. От бесед с восторженными комсомольцами до разговоров шепотом с запуганными старыми анархистами и эсерами, которые умоляют ее не упоминать их имен.

== Диктатура над пролетариатом ==
Центральный идейный блок книги посвящен детальному анализу того, что Гольдман называет «великой подменой». Она утверждает, что большевики, захватив власть от имени рабочих и крестьян, немедленно начали строить государство, еще более централизованное и репрессивное, чем царская империя. Гольдман с болью констатирует, что лозунг «Вся власть Советам» превратился в фикцию. Реальная власть, пишет она, принадлежит не выборным органам на местах, а узкой партийной номенклатуре, назначаемой сверху и ни перед кем не отчитывающейся.

Особое место в этом разделе занимает анализ красного террора. Гольдман описывает не только расстрелы явных контрреволюционеров, что она могла бы понять в условиях гражданской войны, но и систематическое уничтожение революционеров иных взглядов. Ее потрясает судьба Кронштадтского восстания, о котором она пишет с горечью и гневом. Матросы, бывшие «красой и гордостью революции», поднявшиеся против бюрократического гнета, были объявлены бандитами и расстреляны из орудий по льду Финского залива. Для Гольдман это стало точкой невозврата, моментом, когда она окончательно поняла, что находится не в стране победившей свободы, а в гигантской тюрьме, где сменился только начальник.

== Эксплуататорский класс советской номенклатуры ==
Следующий крупный раздел книги посвящен тому, что Гольдман называет «новым классом». Она, возможно, одной из первых среди левых наблюдателей, столь подробно и язвительно описывает формирование советской бюрократии. Гольдман рисует картины бесконечных мандатов, пропусков, разрешений и запретов, которые опутывают жизнь простого человека хуже крепостного права. Она пишет о привилегиях партийных функционеров: отдельных пайках, автомобилях, квартирах в то время, как в деревнях едят лебеду и падаль.

Ее особенно возмущает не сам факт неравенства в трудные времена — она понимает, что разруха неизбежна. Ее ужасает идеологическое оправдание этого неравенства. Ей объясняют, что это временно, что это необходимо для сохранения «руководящего ядра». Гольдман видит в этом фатальную ошибку: временное становится постоянным, необходимое — привычным, и вот уже новая элита воспринимает свои привилегии как должное, а народ — как быдло, нуждающееся в твердой руке.

== Подавление свободной мысли ==
Отдельного внимания в структуре книги заслуживает раздел, посвященный судьбе искусства, науки и свободы слова. Для Гольдман, всегда считавшей свободу творчества неотъемлемой частью анархистского идеала, происходящее в России стало личным оскорблением. Она описывает, как затыкают рты поэтам и художникам, как философов высылают на «философских пароходах», как научные дискуссии подменяются партийными директивами.

Особенно горько она пишет о судьбе русской интеллигенции, которая в массе своей поддержала Февральскую революцию и поначалу сотрудничала с большевиками. Гольдман видит, как людей, посвятивших жизнь служению народу, объявляют «саботажниками» и «врагами» только за то, что они не хотят превращать свои лаборатории и мастерские в филиалы парткомов. Она предсказывает, что это удушение мысли приведет к культурной катастрофе и отставанию страны на десятилетия.

== Выводы ==
Финальный раздел книги — это не аналитика, а почти крик души. Гольдман описывает свой окончательный разрыв с советской реальностью и решение покинуть страну. Она пишет о мучительном чувстве вины перед теми, кому она годами в Америке и Европе рассказывала о грядущем рае в России. Она признается, что ее молчание или смягчение критики в первые месяцы пребывания было продиктовано страхом навредить революции, дать оружие в руки ее врагам. Но теперь, увидев масштаб трагедии, она считает своим долгом говорить правду, какой бы горькой она ни была.

Книга заканчивается не призывом к интервенции или реставрации царизма, чего от нее ждали многие белоэмигранты. Гольдман остается верна себе. Она заканчивает призывом к новой, подлинной революции — революции духа, которая сметет не только капиталистический гнет, но и гнет любого государства, даже называющего себя рабоче-крестьянским. Ее разочарование в России — это разочарование не в идее освобождения человека, а в попытке осуществить эту идею методами принуждения и диктатуры. Именно эта двойственность — верность идеалу при полном отвержении его советской реализации — делает книгу таким сложным и до сих пор дискуссионным текстом.

[[Категория:Гольдман]]