Поздний капитализм

Load video

YouTube

YouTube might collect personal data. Privacy Policy

Continue Dismiss

Поздний капитализм - современная форма капиталистического строя, сложившаяся в середине двадцатого века.

Понятие позднего капитализма в работах современных европейских социалистов уходит корнями в послевоенную критику Франкфуртской школы, но сегодня оно обросло новыми смыслами, которых не было у теоретиков начала XX века. Речь идёт не просто о хронологически поздней стадии капитализма, а о качественно новом состоянии системы, при котором её прежние противоречия не исчезли, но изменили свою форму и стали менее заметны для обычного человека. Современные левые, от Славоя Жижека до Венди Браун и от Андреаса Реквица до Нэнси Фрейзер, сходятся в нескольких ключевых признаках этого состояния, хотя и расходятся в акцентах. Идеологические процессы (постмодернизм) левыми рассматриваются скорее как следствие социальных и экономических изменений, поэтому далее основной акцент будет сделан на социальные факторы, а не на их идеологическое прикрытие в виде отрицания метанарративов, морального релятивизма и фрагментации.

Поздний капитализм представляет собой ту стадию развития, которая пришла на смену классическому либеральному капитализму и окончательно оформилась после Второй мировой войны. Его глубинная сущность заключается в том, что стихия свободного рынка, воспетая Адамом Смитом, была дополнена и во многом скорректирована систематическим вмешательством государства, концентрацией капитала и экспансией рыночной логики во все сферы человеческой жизни. Это общество, в котором, как отмечают исследователи, само потребление становится формой морального долга, а культурные и социальные отношения оказываются глубоко пронизаны экономической рациональностью.

Государственно-монополистический капитализм

Фундаментальной экономической чертой позднего капитализма является симбиоз гигантских корпораций и государства. В отличие от эпохи свободной конкуренции, где на рынке действовало множество независимых игроков, здесь господствуют транснациональные корпорации и финансово-промышленные группы, способные влиять на целые государства. Параллельно с этим само государство перестало быть пассивным «ночным сторожем» и превратилось в активного экономического агента. Оно выступает в роли крупнейшего заказчика для частного бизнеса, особенно в военно-промышленном и инфраструктурном секторах, перераспределяет через налоги и социальные программы гигантскую долю национального дохода, а также пытается сглаживать циклические кризисы перепроизводства с помощью кредитно-денежной и бюджетной политики. В этой системе граница между корпоративной и государственной элитой становится все более размытой.

Финансиализация и структурный кризис

Важнейшим сдвигом позднего капитализма является радикальное изменение роли финансового сектора. В классическом капитализме банки и биржи обслуживали реальное производство, помогая перераспределять капитал. Теперь финансовый сектор из посредника превратился в доминирующую и самодостаточную сферу, где делание денег из денег, минуя стадию производства, становится нормой. Экономика приобретает спекулятивный характер, гипертрофированный кредит пронизывает жизнь домохозяйств и целых государств, порождая долговую экономику. При этом сам капитализм вступает в полосу глубоких структурных противоречий, которые, как показал XXI век, не сводятся к циклическим спадам. Экспансионистская логика бесконечного роста вступает в конфликт с ограниченностью природных ресурсов и экологическими лимитами планеты. Внедрение автоматизации и искусственного интеллекта, вместо того чтобы вести к освобождению от труда, парадоксально создает кризис занятости, порождая огромный избыток рабочей силы, который не может быть поглощен системой на прежних условиях.

Усложнение социальной структуры

Социальная картина позднего капитализма также претерпевает существенные изменения, становясь более многослойной и затушеванной по сравнению с ясным антагонизмом буржуа и пролетариев XIX века. С одной стороны, мощное развитие сферы услуг, образования и технологий приводит к возникновению обширного и крайне разнородного «среднего класса», с другой — процессы поляризации не исчезают, а лишь принимают иную форму. На одном полюсе концентрируется класс глобальной олигархии, владеющий финансовыми потоками и технологическими платформами, на другом — нестабильный и раздробленный прекариат, лишенный трудовых гарантий и социальной защиты. Традиционное профсоюзное движение, бывшее силой классической эпохи, ослабевает, а массовое сознание все более фрагментируется. Кроме того, некоторые исследователи этого периода, в частности философы-традиционалисты, выдвигают тезис о формировании нового, «надклассового» господствующего слоя — глобальной технократической и финансовой элиты, которая больше не привязана к производственному капиталу и чьи интересы становятся полностью космополитическими.

Политическая надстройка

В политической сфере эпоха позднего капитализма характеризуется глубокой двойственностью. С одной стороны, институты формальной либеральной демократии существуют и расширяются. С другой — их реальное содержание выхолащивается. Выбор все более превращается в соревнование пиар-технологий, а реальные центры принятия экономических решений, такие как центральные банки и штаб-квартиры корпораций, выводятся из-под общественного контроля. Государство, которое в середине XX века выполняло роль мощного социального арбитра, постепенно отказывается от многих своих обязательств в пользу неолиберальной модели. Это порождает то, что философы называют кризисом легитимации: с одной стороны, граждане видят неспособность властей решать насущные проблемы, с другой — утрачивают веру в саму возможность альтернативы.

Общество потребления и культурная гегемония

Надстройка позднего капитализма характеризуется тотальной коммодификацией культуры. Рыночная логика проникает в те сферы — личные отношения, искусство, образование, — которые ранее обладали относительной автономией. Массовая культура и реклама становятся не просто индустрией развлечений, а мощнейшим инструментом формирования самого субъекта, его желаний и идентичности. Человек позднего капитализма взращивается в парадигме общества потребления, где его ценность и социальный статус определяются актами покупки. В этом контексте знаменитый лозунг «Занимайте места согласно купленным билетам» описывает уже не столько классовую, сколько дистрибутивно-потребительскую стратификацию общества.

Глобализация

Наконец, поздний капитализм немыслим вне процессов глобализации и информатизации. Он создает подлинно мировую систему разделения труда, где производственные цепочки протянуты через десятки стран, а капитал обретает беспрецедентную мобильность, позволяющую ему уходить от налогообложения и социального регулирования. Информация и знания превращаются в ключевой экономический ресурс и фактор производства. Владение технологическими платформами, патентами и данными о миллиардах пользователей становится новым, доминирующим типом собственности, сравнимым по значению с владением нефтью в эпоху индустриализма. Возникает то, что называют «цифровым капитализмом», где корпорации-платформы выступают не просто посредниками, а новыми владельцами ключевой инфраструктуры глобального общения и труда.

Признаки позднего капитализма

Рассмотрим признаки подробнее, со ссылками на современных левых теоретиков. Исходная ситуация - совместное угнетение пролетариата как частным капиталом, так и государством (государственно-частное партнерство), которые при позднем капитализме практически сливаются.

1. Финансиализация, то есть доминирование финансовых рынков над реальным производством. Если классический капитализм Маркса жил за счёт эксплуатации труда на фабрике, то поздний капитализм, по мысли европейских левых, извлекает прибыль преимущественно из финансовых спекуляций, кредитов, долгов и производных инструментов. Это означает, что капитал перестал нуждаться в массовом рабочем классе в прежнем смысле. Фабрики можно вынести в страны с дешёвой рабочей силой или автоматизировать, а в метрополиях оставить лишь офисы, логистику и сферу услуг. Следствием становится то, что классический пролетариат, тот самый коллективный рабочий, который был субъектом революции в марксистских схемах, либо исчезает, либо оказывается раздробленным и лишённым прежней организованной силы. Европейские левые фиксируют парадокс: капитализм никогда не был таким глобальным и всепроникающим, но его традиционный антагонист — промышленный рабочий класс — никогда не был таким слабым и фрагментированным. Эта ситуация прямо обратна той, которую предсказывал Карл Маркс и другие классики 19 века.

2. Эстетизация и культурная логика позднего капитализма. Этот тезис развил немецкий философ Андреас Реквиц в своей нашумевшей книге «Общество синглов» и других работах. Он утверждает, что поздний капитализм больше не требует от человека дисциплины, аскезы и долгосрочного планирования, которые были нужны для протестантской этики накопления. Наоборот, он поощряет нарциссизм, импульсивность, постоянную смену впечатлений и ориентацию на сиюминутное удовольствие. Человек позднего капитализма — это не викторианский буржуа, откладывающий на чёрный день, и не дисциплинированный фабричный рабочий. Это гибкий, адаптивный, постоянно обучающийся «предприниматель себя самого», который рассматривает свою жизнь, своё тело, свои эмоции как капитал, подлежащий инвестированию и извлечению прибыли. Даже критика капитализма становится товаром: левые книги, феминистские манифесты и экологические лозунги упаковываются в бренды, продаются как образ жизни и не угрожают системе ни на йоту. Реквиц называет это «обществом синглов» не только в смысле семейного положения, но в более глубоком смысле: атомизированного индивида, лишённого прочных коллективных связей и предоставленного самому себе в океане рыночных отношений.

3. Дискредитация традиционной представительной демократии. Буржуазный парламентаризм, который и в 19 веке был обманом народа, окончательно потерял какую бы то ни было связь с демократией, не отражает никаких интересов народа. Словенский философ Славой Жижек и американская теоретик Венди Браун указывают, что поздний капитализм прекрасно уживается с формальными выборами, парламентами и конституциями, но при этом любые реальные решения, затрагивающие интересы капитала, выводятся из-под демократического контроля. Торговые соглашения, бюджетные ограничения, правила Европейского союза, условия кредитов Международного валютного фонда — это неписаная конституция позднего капитализма, которую нельзя изменить голосованием. Демократия сохраняется как ритуал и как механизм легитимации, но её субстанция — способность общества коллективно определять своё будущее — утрачена. Браун вводит понятие «дедемократизации»: не отмены демократии, а её постепенного превращения в фасад, за которым правят безличные рыночные механизмы и технократические менеджеры. Полный контроль за представительной демократией со стороны менеджеров корпораций подробно описан также Э. Тоффлером в работе "Третья волна".

Как писал еще Энрико Малатеста:

Если существуют классы и отдельные лица, лишенные средств производства и, следовательно, зависимые от тех, кто монополизировал эти средства, то так называемый демократический режим может быть лишь ложью, призванной обмануть и подчинить управляемые массы подобием мнимого суверенитета, тем самым сохраняя и укрепляя власть привилегированного и правящего класса. И именно такой является, и всегда была, демократия при капиталистическом режиме, в какой бы форме она ни проявлялась, от конституционной монархии до так называемого прямого правления.

4. Неспособность позднего капитализма ответить на климатический кризис, но парадоксальным образом его устойчивость именно как кризисной системы. Фрейзер вводит понятие «каннибалистического капитализма»: капитализм на поздней стадии пожирает не только труд и природные ресурсы, но и те социальные и экологические условия, которые делают его собственную жизнь возможной. Он разрушает почвы, леса, климат, общественные связи и даже будущее детей — но при этом он не рушится, потому что каждый кризис он превращает в новую возможность для извлечения прибыли. Климатические катастрофы становятся рынком страховых услуг, эпидемии — рынком фармацевтических корпораций, миграционные кризисы — рынком охраны и пограничного контроля. В этом, по Фрейзер, и состоит специфика позднего капитализма: он не имеет внешней границы, потому что любую внешнюю угрозу он способен интернализировать, превратить в очередной товар и тем самым временно отсрочить своё крушение.

5. Биополитическое производство, то есть эксплуатация не только рабочего времени, но всей жизни человека. В классическом капитализме капиталист покупал рабочие руки на определённое время, а остальная жизнь рабочего его не интересовала. В позднем капитализме, особенно в его когнитивной и цифровой фазе, эксплуатируются коммуникация, аффекты, креативность, социальные связи и даже бессознательные желания человека. Когда вы пишете пост в социальных сетях, оставляете отзыв, участвуете в опросе, обучаете нейросеть, проходя капчу, или просто двигаетесь по городу с включённым геолокационным сервисом, вы производите стоимость, за которую вам не платят. Граница между рабочим временем и свободным временем исчезает, граница между производством и жизнью исчезает. Весь человек целиком, со всеми его отношениями, эмоциями и даже снами (поскольку данные с фитнес-браслетов продаются страховым компаниям), становится сырьём для капиталистического присвоения.

6. Колонизация будущего. Европейские левые, от Жижека до Харта и Негри, обращают внимание на то, что поздний капитализм уничтожил саму идею альтернативного будущего. После крушения советского блока и победного марша неолиберализма стало казаться, что «другого варианта нет». Это не просто политическая фраза Маргарет Тэтчер, это глубокая структура чувствования. Даже левые партии в Европе приходят к власти не с проектами социалистической трансформации, а с обещаниями более эффективно и гуманно управлять капитализмом. Способность общества воображать радикально иной социальный порядок атрофировалась. Кризисы — финансовый 2008 года, пандемия, климатический шок — не порождают альтернативных проектов, а лишь усиливают управленческую бюрократию и технократические решения. В этом смысле поздний капитализм, по мысли Жижека, является не просто экономической формацией, а онтологической рамкой, за пределы которой современный человек выйти почти не может, даже когда он эту рамку критикует.

Таким образом, для современных европейских левых понятие позднего капитализма — это диагноз системы, которая стала одновременно тотальной и неуловимой. Она проникла всюду, порождает кризисы, но умеет их переживать и даже извлекать из них прибыль. Она атомизирует людей, превращая их в предпринимателей самих себя, и одновременно использует их коллективную креативность, коммуникацию и желания как бесплатный ресурс. Она сохраняет демократические ритуалы, но лишает общество способности реально влиять на свою судьбу. И главное, она сделала почти невообразимой саму мысль о том, что капитализма может не быть. В этом, а не только в уровне цен или характере производства, европейские левые видят специфику нашей эпохи — эпохи позднего капитализма.

Возможные сценарии будущего

Европейские левые отвергают как леволиберальную идею постепенного реформирования капитализма в «устойчивый» или «человечный» вариант, так и праволиберальный тезис о том, что капитализм вечен. Капитализм - фатально противоречивая и угрожающая самому существованию человечества и порочная по самой своей сути система. Имея серьезные противоречия в своей легитимации, раскрытые Юргеном Хабермасом, поздний капитализм является нестабильным и промежуточным состоянием общества, которое прекратится довольно скоро. Рассмотрим какие сценарии будущего в условиях господства позднего капитализма рассматриваются.

Первый и самый мрачный сценарий — это климатический коллапс, при котором поздний капитализм заканчивается не потому, что его свергают, а потому, что он уничтожает свои собственные материальные условия существования. Немецкая социолог Нэнси Фрейзер и французский философ Бруно Латур в своих поздних работах описывают этот сценарий как «каннибалистический тупик». Капитализм на своей поздней стадии не может остановить разрушение экосистем, потому что его базовый императив — бесконечное накопление — требует постоянного расширения производства. Любая попытка ввести экологические ограничения наталкивается на сопротивление капитала, который либо лоббирует их отмену, либо переносит производство в регионы с более слабым регулированием, либо превращает саму экологию в новый рынок (углеродные кредиты, компенсационные посадки лесов, технологии улавливания углерода, которые пока не работают в масштабе). При этом климатический кризис уже сейчас усиливает все другие кризисы: миграционный, продовольственный, военно-политический. В пределе, по мысли Латура, поздний капитализм может закончиться не грандиозным взрывом и не революцией, а долгим, мучительным распадом глобальных цепочек поставок, разрушением прибрежных городов, голодом и войнами за ресурсы, после которых никакого «капитализма» в прежнем смысле уже не будет — но и никакого социализма тоже не будет, а будет феодализированный хаос или военно-экологический менеджмент выживания.

Второй сценарий, который развивает словенский философ Славой Жижек, — это не распад, а, напротив, победа капитализма в форме тотальной цифровой и биотехнологической утопии для избранных и антиутопии для остальных. Жижек предупреждает, что поздний капитализм может «закончиться» в том смысле, что он мутирует в нечто, что уже нельзя будет назвать капитализмом в классическом марксистском понимании, но это не будет освобождением. Он описывает сценарий, при котором алгоритмическое управление, искусственный интеллект, роботизация и биотехнологии позволяют крошечной элите контролировать всё производство, а большинство населения становится не эксплуатируемым классом (потому что их труд больше не нужен), а избыточным, «объектом заботы» или даже объектом прямого биологического контроля. В этом сценарии противоречие между трудом и капиталом исчезает не потому, что капитал побеждён, а потому, что труд как таковой перестаёт быть значимым фактором производства. Маркс писал о том, что капитализм создаёт условия для своего преодоления, потому что он развивает производительные силы до такой степени, что они приходят в противоречие с частнособственническими отношениями. Но Жижек задаёт пугающий вопрос: а что, если производительные силы разовьются настолько, что частная собственность уже не нужна будет даже капиталистам — потому что они смогут присваивать всё напрямую через контроль над алгоритмами и данными, не нуждаясь ни в рабочих, ни в традиционной форме собственности? Тогда «конец капитализма» может оказаться не социализмом, а постисторическим кошмаром кастового общества, разделённого на тех, кто управляет ИИ, и тех, кем управляет ИИ.

Третий сценарий, наиболее оптимистичный и традиционный для левой мысли, — это революционный переход к посткапитализму, который описывают, в частности, итальянские теоретики Маурицио Лаццарато и Франко «Бифо» Берарди, а также американцы Майкл Харт и Антонио Негри. В их представлении, поздний капитализм несёт в себе новые формы коллективного производства — «общее», или common — которые не могут быть окончательно присвоены капиталом и которые содержат зародыши нового общества. Речь идёт о знании, языке, программном коде, научных открытиях, культурных образах, социальных связях, самом интернете. Всё это производится коллективно, часто безвозмездно, и не может быть полностью превращено в товар. Попытки капитала запатентовать гены, заблокировать копирование файлов, огородить знание, - наталкиваются на растущее сопротивление. В этом сценарии конец позднего капитализма наступает тогда, когда «общее» становится настолько доминирующей формой производства, что частная собственность и наёмный труд теряют свою функциональность. Революция при этом мыслится не как захват фабрик или дворцов, а как экспроприация экспроприаторов через создание горизонтальных, самоуправляемых форм кооперации, которые капитал уже не может ни контролировать, ни использовать. Харт и Негри называют эту фигуру «Множеством» — в отличие от классического пролетариата, это не единый класс, а сеть разнообразных субъектов (фрилансеры, студенты, мигранты, феминистские движения, экологические активисты, цифровые кочевники), чья коллективная деятельность уже сейчас создаёт посткапиталистические практики внутри капиталистического общества.

Четвёртый сценарий, который развивает немецкий философ Андреас Реквиц, предполагает, что поздний капитализм закончится не внезапно, а постепенно, через серию внутренних трансформаций, которые сделают его неузнаваемым. Его аргумент заключается в том, что капитализм на поздней стадии порождает систематические сбои в воспроизводстве человеческой жизни, которые невозможно игнорировать бесконечно. Речь идёт о демографическом кризисе в Европе (когда люди не заводят детей, потому что это экономически невыгодно), о кризисе психического здоровья (когда требование быть гибким, предприимчивым и счастливым превращается в эпидемию депрессий и выгораний), о кризисе социальных связей (когда атомизированные индивиды не способны ухаживать за стариками, воспитывать детей и поддерживать друг друга). Реквиц считает, что в какой-то момент общество начнёт отступать от рыночной логики не по идеологическим причинам, а из чисто функциональной необходимости. Может быть введён безусловный базовый доход, может быть ограничена финансовая спекуляция, может быть восстановлена публичная инфраструктура заботы — не потому, что победит социализм, а потому, что без этого капитализм перестанет воспроизводить даже тех людей, которые ему нужны как работники и потребители. В этом сценарии конец позднего капитализма — это не революция и не катастрофа, а долгий, противоречивый и частичный процесс «редесоциализации» рыночных отношений, после которого останется некая смешанная формация, которую уже нельзя будет назвать капитализмом в его классическом или позднем виде.

Пятый сценарий, который активно обсуждается в современных дебатах между левыми и постлевыми теоретиками, — это отсутствие какого-либо «конца» в смысле финальной точки. Капитализм, по этой версии, настолько пластичен и адаптивен, что он способен пережить любые кризисы, каждый раз возрождаясь в новой форме. Британский марксист Алекс Каллиникос и некоторые представители традиционной марксистской ортодоксии критикуют концепцию «позднего капитализма» именно за то, что она создаёт иллюзию скорого и неизбежного конца. Они напоминают, что Маркс никогда не обещал, что капитализм рухнет сам собой — он писал, что капитализм создаёт условия для социализма, но переход требует организованного политического действия. Если это действие отсутствует, капитализм может быть в кризисе бесконечно, не прекращаясь. С этой точки зрения, «конец позднего капитализма» — это не историческая неизбежность, а политическая задача. И если левые не смогут предложить убедительную альтернативу и построить движение, способное эту альтернативу воплотить, то поздний капитализм не закончится никогда — он будет продолжаться, раз за разом преодолевая свои кризисы за счёт новых технологий, новых рынков и новой эксплуатации.

Таким образом, ответ на вопрос о том, чем может закончиться поздний капитализм по представлениям европейских левых, колеблется между климатической катастрофой, цифровой антиутопией, революционным посткапитализмом, постепенной ресоциализацией и бесконечным самопреодолением кризисов без финальной точки. Разные левые авторы тяготеют к разным сценариям, и, пожалуй, самый честный ответ, который даёт, например, Жижек, звучит так: мы не знаем, чем это закончится, но мы знаем, что так продолжаться не может.

См. также

Поздний капитализм - это социальная формация. Предшествующая формация - либеральный капитализм. Последующая формация - посткапитализм