Мое разочарование в России

«Мое разочарование в России» (My Disillusionment in Russia, 1923, в полной версии 1925 года вышла как My Further Disillusionment in Russia) - книга Эммы Гольдман о ее разочаровании в русском большевизме.

Структура

Структура книги подчинена драматургии классической трагедии, где герой проходит путь от надежды через узнавание к катастрофе. Гольдман не скрывает, что ехала в Советскую Россию в 1920 году с чувством, близким к религиозному экстазу. Она и Александр Беркман, высланные из США как нежелательные иностранцы, воспринимали депортацию не как наказание, а как дар судьбы — возможность своими глазами увидеть воплощение мечты, ради которой они провели годы в тюрьмах и под надзором полиции. Первый раздел книги — это почти лирическое описание пересечения границы, встречи с «освобожденным народом», ощущения, что история наконец-то повернулась лицом к угнетенным. Гольдман намеренно начинает с этой высокой ноты, чтобы последующее падение ощущалось читателем как физическая боль. Она пишет о слезах на глазах при виде красного флага над Зимним дворцом, о желании немедленно включиться в строительство нового мира.

Затем структура повествования меняет ритм. Вместо широких мазков восторга появляется пристальный, почти документальный взгляд. Гольдман получает разрешение на поездку по стране для сбора материалов о положении рабочих и крестьян. И здесь начинается мучительный процесс узнавания. Каждый последующий раздел книги — это шаг вниз по лестнице разочарования. От Петрограда, где еще теплится иллюзия революционной романтики, до голодающего Поволжья, где она видит скелеты, обтянутые кожей, и матерей, торгующих детьми ради куска хлеба. От бесед с восторженными комсомольцами до разговоров шепотом с запуганными старыми анархистами и эсерами, которые умоляют ее не упоминать их имен.

Диктатура над пролетариатом

Центральный идейный блок книги посвящен детальному анализу того, что Гольдман называет «великой подменой». Она утверждает, что большевики, захватив власть от имени рабочих и крестьян, немедленно начали строить государство, еще более централизованное и репрессивное, чем царская империя. Гольдман с болью констатирует, что лозунг «Вся власть Советам» превратился в фикцию. Реальная власть, пишет она, принадлежит не выборным органам на местах, а узкой партийной номенклатуре, назначаемой сверху и ни перед кем не отчитывающейся.

Особое место в этом разделе занимает анализ красного террора. Гольдман описывает не только расстрелы явных контрреволюционеров, что она могла бы понять в условиях гражданской войны, но и систематическое уничтожение революционеров иных взглядов. Ее потрясает судьба Кронштадтского восстания, о котором она пишет с горечью и гневом. Матросы, бывшие «красой и гордостью революции», поднявшиеся против бюрократического гнета, были объявлены бандитами и расстреляны из орудий по льду Финского залива. Для Гольдман это стало точкой невозврата, моментом, когда она окончательно поняла, что находится не в стране победившей свободы, а в гигантской тюрьме, где сменился только начальник.

Эксплуататорский класс советской номенклатуры

Следующий крупный раздел книги посвящен тому, что Гольдман называет «новым классом». Она, возможно, одной из первых среди левых наблюдателей, столь подробно и язвительно описывает формирование советской бюрократии. Гольдман рисует картины бесконечных мандатов, пропусков, разрешений и запретов, которые опутывают жизнь простого человека хуже крепостного права. Она пишет о привилегиях партийных функционеров: отдельных пайках, автомобилях, квартирах в то время, как в деревнях едят лебеду и падаль.

Ее особенно возмущает не сам факт неравенства в трудные времена — она понимает, что разруха неизбежна. Ее ужасает идеологическое оправдание этого неравенства. Ей объясняют, что это временно, что это необходимо для сохранения «руководящего ядра». Гольдман видит в этом фатальную ошибку: временное становится постоянным, необходимое — привычным, и вот уже новая элита воспринимает свои привилегии как должное, а народ — как быдло, нуждающееся в твердой руке.

Подавление свободной мысли

Отдельного внимания в структуре книги заслуживает раздел, посвященный судьбе искусства, науки и свободы слова. Для Гольдман, всегда считавшей свободу творчества неотъемлемой частью анархистского идеала, происходящее в России стало личным оскорблением. Она описывает, как затыкают рты поэтам и художникам, как философов высылают на «философских пароходах», как научные дискуссии подменяются партийными директивами.

Особенно горько она пишет о судьбе русской интеллигенции, которая в массе своей поддержала Февральскую революцию и поначалу сотрудничала с большевиками. Гольдман видит, как людей, посвятивших жизнь служению народу, объявляют «саботажниками» и «врагами» только за то, что они не хотят превращать свои лаборатории и мастерские в филиалы парткомов. Она предсказывает, что это удушение мысли приведет к культурной катастрофе и отставанию страны на десятилетия.

Выводы

Финальный раздел книги — это не аналитика, а почти крик души. Гольдман описывает свой окончательный разрыв с советской реальностью и решение покинуть страну. Она пишет о мучительном чувстве вины перед теми, кому она годами в Америке и Европе рассказывала о грядущем рае в России. Она признается, что ее молчание или смягчение критики в первые месяцы пребывания было продиктовано страхом навредить революции, дать оружие в руки ее врагам. Но теперь, увидев масштаб трагедии, она считает своим долгом говорить правду, какой бы горькой она ни была.

Книга заканчивается не призывом к интервенции или реставрации царизма, чего от нее ждали многие белоэмигранты. Гольдман остается верна себе. Она заканчивает призывом к новой, подлинной революции — революции духа, которая сметет не только капиталистический гнет, но и гнет любого государства, даже называющего себя рабоче-крестьянским. Ее разочарование в России — это разочарование не в идее освобождения человека, а в попытке осуществить эту идею методами принуждения и диктатуры. Именно эта двойственность — верность идеалу при полном отвержении его советской реализации — делает книгу таким сложным и до сих пор дискуссионным текстом.