Чёрное солнце: Депрессия и меланхолия

«Чёрное солнце: Депрессия и меланхолия» (фр. Soleil Noir: Dépression et mélancolie) — книга французского философа, психоаналитика и лингвиста Жюли Кристевой, опубликованная в 1987 году издательством Éditions du Seuil . Английский перевод Леона С. Руди вышел в 1989 году в издательстве Columbia University Press . Работа посвящена психоаналитическому исследованию депрессии и меланхолии, их связи с утратой, языком и художественным творчеством. В этой книге Кристева продолжает разработку понятий «абъекта» и «семиотического», начатую в «Силах ужаса» и «Революции поэтического языка», но смещает фокус с отвращения на скорбь и утрату смысла.

Содержание

Книга открывается введением, в котором Кристева описывает феномен «чёрного солнца» — метафору меланхолии, состояние, когда мир теряет свою значимость, а язык становится пустым и бессильным. Она пишет: «Для тех, кто раздираем меланхолией, писание о ней имело бы смысл, только если бы писательство возникало из самой этой меланхолии» .

В первых двух теоретических главах («Психоанализ: антидепрессант» и «Жизнь и смерть речи») Кристева развивает концепцию меланхолии как «асимболии» — распада способности к означиванию. В третьей главе («Иллюстрации женской депрессии») она через три клинических случая (каннибалическое одиночество, совершённое злодеяние в убийстве или самоубийстве, девственная мать) анализирует особую предрасположенность женщин к меланхолии, связанную с трудностью отделения от материнского тела.

Вторая часть книги посвящена связи меланхолии с искусством. В главе «Красота: иное царство депрессивного» Кристева утверждает, что красота возникает из меланхолии как сублиматорный ответ на утрату. Далее следуют главы о творчестве Ганса Гольбейна Младшего («Мёртвый Христос Гольбейна»), о поэзии Жерара де Нерваля («Обездоленный поэт»), о прозе Фёдора Достоевского («Писание страдания и прощение») и о творчестве [[Маргарита Дюрас|Маргариты Дюрас» («Недуг скорби: Дюрас») .

Структура и композиция

Клиническая и культурная части

Книга отчётливо делится на две части. Первые три главы посвящены клинической теории меланхолии и анализу женской депрессии на материале психоаналитической практики Кристевой. Вторая часть (главы 4–8) представляет собой серию культурологических и искусствоведческих эссе, где концепция меланхолии применяется к анализу художественных произведений. Такая композиция позволяет Кристевой продемонстрировать, что меланхолия является не только психопатологическим феноменом, но и важнейшим источником художественного творчества.

Метафора «чёрного солнца»

Сквозной образ книги — «чёрное солнце», заимствованный из сонета Нерваля «El Desdichado» («Обездоленный»). У Нерваля эта метафора обозначает парадоксальное состояние, в котором свет (обычно ассоциируемый с жизнью и значением) становится тёмным и неживым. Кристева использует этот образ для описания меланхолического переживания: «откуда исходят эти невидимые, летаргические лучи, приковывающие меня к земле, к моей постели, вынуждающие меня к молчанию, к отречению?» . Метафора чёрного солнца функционирует как «означающее без означаемого» — свет, который не освещает, значение, которое не даёт смысла.

Эссеистический стиль

В отличие от более ранних работ Кристевой, «Чёрное солнце» написано в менее формальном, более эссеистическом стиле. Как отмечают некоторые критики, книга воспринимается не как академическая монография, а как «личные размышления человека на тему депрессии, подавленного состояния и того, какие переживания она вызывает», переданные «через язык метафор, через аналогии в художественной литературе» . Этот стилистический выбор соответствует самому предмету исследования: язык, пытающийся говорить о меланхолии, не может оставаться нейтральным и объективным.

Центральные понятия

Асимболия и распад языка

Ключевое понятие книги — «асимболия», обозначающее невозможность для меланхолика переводить аффекты в знаки. В отличие от психотика, который полностью отказывается от мира знаков, меланхолик сохраняет способность пользоваться языком, но воспринимает его как абсурдный, двусмысленный и бессильный. Речь меланхолика — повторяющаяся, пустая, монотонная, разорванная паузами и молчаниями, неспособная завершить вербальные последовательности . Кристева настаивает, что потеря значения для меланхолика — это не интеллектуальное сомнение в означаемости мира, а аффективная катастрофа, когда «жизнь перестаёт быть осмысленной».

Траур и меланхолия: пересмотр Фрейда

Кристева предлагает оригинальное переосмысление фрейдовского различения между трауром и меланхолией. Если у Фрейда меланхолия — это неудавшийся траур, в котором агрессия к утраченному объекту обращается на собственное Я, то Кристева вводит дополнительное различение между «объектной депрессией» (утрата конкретного объекта, доступного символизации) и «нарциссической меланхолией» (утрата «Вещи» — архаического, до-объектного, неименуемого предшественника объекта) . В объектной меланхолии утрата происходит на постидипальной стадии, после приобретения языка и способности различать себя и Другого. В нарциссической меланхолии утрата относится к доэдипальной стадии, до приобретения языка, и переживается в аффективном, до-вербальном регистре .

Материнская Вещь

Центральное место в теории Кристевой занимает понятие «материнской Вещи» (maternal Thing). Вещь — это не объект (который уже отделён от субъекта и может быть символизован), а неименуемое, до-дискурсивное, до-эдипальное единство с телом матери. Меланхолик, в отличие от скорбящего, не может потерять этот объект, потому что он никогда не был им приобретён как отдельный; вместо этого он остаётся привязанным к Вещи, которая «отказывается исчезать» . Эта привязанность делает невозможным нормальный траур: меланхолик не может ни символически похоронить утраченное, ни отвергнуть его. «Печаль — это неразрешённая скорбь по до-объектной матери — родительской Вещи» .

Матрицид как необходимость

Одно из самых спорных положений книги — тезис о том, что «матрицид» является «жизненной необходимостью» для психологического здоровья. Кристева утверждает, что «убить мать» — значит символически отделиться от неё, войти в порядок Символического, принять закон и язык. «Не убить мать» означает недостаточную инкорпорацию в символический порядок, что проявляется в меланхолии, асимболии и суицидальном влечении . Для женщины, которая принадлежит к тому же полу, что и мать, эта задача вдвойне трудна: «их трудность состоит в том, чтобы вырваться из симбиоза с матерью [...] женщины удерживаются в нём сильнее, потому что они того же пола, что и мать» . Отказ от матрицида приводит к «траурной меланхолии», в которой субъект навсегда остаётся привязанным к материнской Вещи.

Сублимация и красота

В противовес меланхолии как распаду значения, Кристева предлагает искусство как «сублиматорное удержание утраченной Вещи». Художественное творчество позволяет меланхолику «пересоздать ничто — лучше, чем оно было, в неизменной гармонии, здесь и сейчас и навсегда, ради кого-то другого» . Именно из меланхолии рождается красота: «Красота предстаёт как восхитительное лицо утраты, преобразуя её, чтобы заставить жить» . Искусство — это то, что позволяет меланхолику «выйти за пределы отчаяния», дать имя непереносимой скорби и тем самым преодолеть её.

Меланхолия и истина

В отличие от Фрейда, который считал меланхолию патологией, подлежащей «излечению», Кристева настаивает на ценности меланхолического опыта. «Смысл существует только в отчаянии» — эта формулировка выражает её убеждение в том, что именно меланхолическое переживание бессмысленности открывает доступ к подлинному смыслу, который не может быть дан заранее и в готовом виде. Меланхолик — это тот, кто «видит гиперясность произвольной природы значения в знаках» . Искусство, рождённое из меланхолии, становится «истиной более суровой, иногда печальной, часто меланхолической» (как в случае с «Мёртвым Христом» Гольбейна).

Идейные источники

Психоанализ: Фрейд и Кляйн

Кристева опирается на фрейдовскую работу «Скорбь и меланхолия» (1917), но подвергает её существенной переработке. Она также использует понятия Мелани Кляйн (депрессивная позиция, отношения с частичным объектом) и Андре Грина (понятие «мёртвой матери»). В отличие от Фрейда, Кристева не проводит строгого различия между невротической депрессией и психотической меланхолией, предпочитая говорить о «меланхолически-депрессивном композите» .

Лакан и структурный психоанализ

От Лакана Кристева заимствует различение между Символическим, Воображаемым и Реальным, а также понятие объекта а как причины желания. Однако она расходится с лакановским тезисом «бессознательное структурировано как язык». Кристева настаивает: «Бессознательное не структурировано как язык»; необходимо учитывать также аффекты, настроения, тона, ритмы и молчания в речи анализанда .

Собственная семиотическая теория

«Чёрное солнце» продолжает разработку понятий, введённых в ранних работах Кристевой. «Семиотическое» (связанное с влечениями, ритмом, телесностью) и «Символическое» (связанное с законом, грамматикой, социальным порядком) получают здесь новое применение: меланхолия интерпретируется как нарушение диалектики между этими двумя измерениями языка. «Асимболия» — это распад этой диалектики, когда аффект (семиотическое) и знак (символическое) больше не соединяются.

Гендерная специфика меланхолии

Значительное место в книге занимает анализ женской депрессии. Кристева утверждает, что женщина по-разному переживает утрату материнской Вещи, поскольку сама принадлежит к тому же полу, что и мать. Если мужчина может отделиться от матери через идентификацию с отцом (третьим, символическим), то женщина рискует навсегда остаться в «симбиотическом плену». Её путь к автономии — «долгий путь», на котором она должна научиться любить не только мать (как объект первичной идентификации), но и мужчину (как иного). Психическая структура, по Кристевой, делает женщин более уязвимыми для депрессии, но также открывает для них особые пути сублимации и творчества.

Критика и полемика

Книга вызвала споры по нескольким направлениям. Во-первых, тезис о матрициде как «жизненной необходимости» подвергся критике со стороны феминистских теоретиков (включая Элизабет Грош и Джудит Батлер), которые усмотрели в нём воспроизведение патриархального насилия. «Матрицид» как необходимое условие субъективации — это, по их мнению, не столько аналитическая категория, сколько риторический жест, заимствованный из мифологии эдипова комплекса. Во-вторых, Кристеву упрекали в «эстетизации» меланхолии, в том, что её модель творца — это «мужской художник, страдающий от меланхолии и сублимирующий её в искусстве», в то время как женская меланхолия остаётся за рамками этого героического нарратива .

В-третьих, несмотря на декларируемое намерение преодолеть жёсткое различие между депрессией и меланхолией, сама Кристева, по мнению некоторых критиков, сохраняет иерархию: меланхолия (связанная с искусством, истиной и творчеством) оказывается более ценной, чем «простая» депрессия. Тем не менее, книга остаётся одним из самых влиятельных исследований меланхолии в конце XX века.

Значение

«Чёрное солнце» считается одной из самых важных работ Кристевой после «Сил ужаса». Она внесла значительный вклад в психоаналитическую теорию аффектов, в понимание связи между творчеством и депрессией, а также в феминистскую дискуссию о материнстве и женской субъективности. Метафора «чёрного солнца» прочно вошла в словарь современной культурной критики, а книга часто цитируется в исследованиях по эстетике, теории искусства и психоаналитической литературной критике.