Женский гений
«Женский гений» (фр. Le Génie féminin) — трёхтомная трилогия французского философа, психоаналитика и лингвиста Жюли Кристевой, опубликованная в 1999–2002 годах издательством Fayard . В англоязычном переводе Росса Губермана, вышедшем в 2001–2004 годах в издательстве Columbia University Press, трилогия получила названия «Hannah Arendt», «Melanie Klein» и «Colette» — по именам героинь каждого из томов . Трилогия представляет собой серию интеллектуальных биографий, посвящённых трём выдающимся женщинам XX века: философу Ханне Арендт (1906–1975), психоаналитику Мелани Кляйн (1882–1960) и писательнице Сидони-Габриэль Колетт (1873–1954) . Ключевая задача трилогии — ответить на вопрос, что такое «женский гений», существует ли он и как он проявляется.
Содержание томов
Том I: Ханна Арендт (1999)
Первый том посвящён немецко-американскому философу, автору «Истоков тоталитаризма». Кристева анализирует ключевые понятия Арендт: «банальность зла», «жизнь как bios» (осмысленное существование в отличие от голого зоэ, биологической жизни), «политическая свобода как начало», концепцию «натуры» (рождения) как источника свободы . Особое внимание уделяется сложным отношениям Арендт с её учителем Мартином Хайдеггером, которого она не переставала ценить, несмотря на его нацистское прошлое . Для Кристевой Арендт олицетворяет гений мысли, способность ставить под вопрос основания политической философии и предлагать новое понимание демократии и гражданского общества.
Том II: Мелани Кляйн (2000)
Второй том посвящён австрийско-британскому психоаналитику, основательнице школы объектных отношений и психоанализа детей. Кляйн разработала понятия «параноидно-шизоидной позиции» и «депрессивной позиции», а также ввела в психоанализ технику игры как аналог свободных ассоциаций у взрослых . Кристева акцентирует вклад Кляйн в понимание раннего психического развития — того периода жизни, когда ребёнок ещё не обладает языком, но уже переживает конфликты, тревоги и защитные механизмы . Кляйн становится для Кристевой фигурой гения, который создал новый язык для описания самых ранних, доязыковых, фундаментов психики.
Том III: Колетт (2002)
Третий том посвящён французской писательнице, автору «Шери» и «Кислого винограда». В отличие от двух первых героинь, которые были публичными интеллектуалками, Колетт оставалась в стороне от политики и теории, однако её жизнь и творчество стали, по мнению Кристевой, актом творческой эмансипации . Кристева анализирует стиль Колетт, который она определяет как попытку «уловить, схватить, высечь влечение, а не душу» . Особое внимание уделяется темам, проходящим через всё творчество Колетт: отношения с матерью, андрогинность (сама Колетт называла себя «психическим гермафродитом»), любовные связи с мужчинами и женщинами, наблюдение за природой и животными . Колетт становится для Кристевой гением письма, который превратил свою жизнь в материал для искусства.
Структура и композиция
Интеллектуальная биография как жанр
Кристева сознательно отказывается от жанра традиционной биографии (хронологического перечня событий жизни) и от чисто имманентного анализа творчества. Вместо этого она предлагает «интеллектуальную биографию», в которой жизнь и творчество рассматриваются как неразрывное целое . Как пишет сама Кристева в предисловии к англоязычному изданию, эти биографии являются одновременно субъективными — она признаётся, что «эти три женщины освещали и поддерживали её собственную работу и жизнь» на протяжении многих лет . Трилогия, таким образом, представляет собой не просто портреты трёх фигур, но и опосредованную автобиографию самой Кристевой: Арендт, Кляйн и Колетт соответствуют трём ипостасям её собственного интеллектуального существования — мыслительнице, психоаналитику и писательнице .
Сквозные темы как структурирующий принцип
Вместо хронологического изложения каждая биография организована вокруг повторяющихся тем, которые Кристева считает определяющими для «женского гения». В исследовательской литературе выделяются три основные темы, проходящие через все тома:
Сингулярность, укоренённая в отношениях — для каждой из трёх героинь самость не является изолированным атомом, а раскрывается в сети отношений. Арендт утверждала, что «кто есть кто» раскрывается только в отношениях с другими; Кляйн показывала, что эго всегда имеет объект; Колетт показывала в своём письме, что эго наполняется только через множественность отношений .
Мысль как имманентная жизни — для этих женщин мышление не было отвлечённой абстракцией, а составляло саму ткань их существования. Арендт настаивала, что именно мышление может спасти от тоталитаризма; Кляйн боролась за сохранение способности мыслить у психически больных детей; Колетт сделала мысль «плотью» через своё чувственное письмо .
Циклическая темпоральность и возрождение — все три героини связывали творчество с идеей пересоздания себя. Арендт ввела понятие «натуры» (рождения) как источника свободы; Кляйн переродилась через собственный анализ и работу с детьми; Колетт каждый раз пересоздавала себя в новой книге .
Последовательность томов и нарастание теоретической экспликации
Три тома, как отмечают исследователи, расположены не случайно. Первый том об Арендт — самый политический и публичный. Второй том о Кляйн — самый «тёмный», погружённый в глубины бессознательного. Третий том о Колетт — самый «радостный», посвящённый чувственности и письму. Именно в третьем томе Кристева, по мнению критиков, наконец эксплицирует, что она понимает под «женским гением» (во введении и заключении) .
Центральные понятия
Гений и «сингулярность»
Кристева определяет гения не как сверхчеловека, а как «наиболее плодотворную версию сингулярности в данный исторический момент» . Она отказывается от романтического понимания гения как исключительной, изолированной личности, противопоставленной обществу. Вместо этого она акцентирует «сингулярность» (singularité) — то, что делает каждого человека уникальным и несводимым к категориям. В этом Кристева опирается на схоластическое понятие Дунса Скота «haeccelity» (этость, вот-ность) . Гений — это тот, кто «доводит вариацию до предела, до точки максимальной сингулярности, которая, тем не менее, остаётся делимой» .
«Гений для нас»
Кристева настаивает, что гений — это не объективное качество личности, а отношение между этой личностью и её интерпретаторами . «Они — гении для нас», — пишет она . Их гениальность раскрывается в том, как их жизнь и творчество резонируют с нашими собственными поисками. Эта дефляционная (понижающая пафос) трактовка гения позволяет Кристевой избежать как элитизма (гений — только для избранных), так и эгалитаризма (все одинаковы). Гениальная личность показывает, что «каждый из нас — потенциальный гений», потому что у каждого есть история, которую можно рассказать, и творчество, которому можно удивляться .
Женский гений
Кристева не утверждает, что существует «сущность» женского гения, которая отличала бы женщин-гениев от мужчин-гениев. Вместо этого она ищет «резонансы» между тремя героинями — черты, которые, по её мнению, связаны с женским психосексуальным развитием . К ним относятся:
Более выраженная психическая бисексуальность (женщины, по Кристевой, легче принимают в себе «мужское» и «женское» начала)
Трудность отделения от материнского тела и, как следствие, особое отношение к отношениям и утратам
Способность превращать личный опыт — травму, любовь, утрату — в творчество
При этом Кристева подчёркивает, что женский гений не противостоит мужскому; он просто демонстрирует другую конфигурацию тех же способностей. Термин «гений» она использует намеренно — не для того, чтобы отделить женщин от мужчин, а для того, чтобы «освободить женскую (и человеческую) участь от биологических, социальных или судьбоносных ограничений, выдвигая на первый план сознательную и бессознательную инициативу субъекта» .
Гений и условие
Кристева связывает гениальность с опытом маргинализации и исключения. Те, кто находятся в маргинальной позиции по отношению к нормализующему порядку (женщины, иностранцы, инвалиды, безработные), чаще ставят под вопрос этот порядок и, следовательно, имеют больше шансов на творческий прорыв . При этом она предупреждает, что без «культуры бунта» (способности к рефлексии и созданию новых смыслов) маргинализация ведёт не к гениальности, а к деструктивному бунту или регрессивным идеологиям .
Идейные источники
Психоанализ (Фрейд, Лакан, собственная теория)
Кристева рассматривает своих героинь через призму психоаналитической теории, которую она сама разрабатывала на протяжении десятилетий. При этом она не применяет теорию механически, а пытается понять, как сама жизнь и творчество каждой из женщин может обогатить психоанализ. В случае Кляйн это очевидно: Кляйн была психоаналитиком. Но и Арендт (которая критически относилась к психоанализу) и Колетт (которая о нём почти ничего не знала) анализируются с помощью психоаналитических категорий — понятий утраты, меланхолии, бисексуальности, объектных отношений .
Феминизм второй и третьей волны
Кристева сознательно дистанцируется от некоторых тенденций феминизма (особенно от феминизма «равенства», требующего одинакового обращения с мужчинами и женщинами). Её интересует не столько борьба за равные права, сколько создание пространства для проявления женской сингулярности. Как отмечает исследовательница, она «отказывается от феминизмов, которые не могут признать сингулярные различия между каждой женщиной» . Трилогия может быть прочитана как альтернативный феминистский проект — не «женщины такие же, как мужчины», и не «женщины такие особенные», а «женщины могут быть гениями — каждая по-своему».
Философия Дунса Скота и экзистенциализм
От Дунса Скота Кристева заимствует понятие «haeccelity» (этость), утверждающее, что реальность находится не в универсалиях, а в «этом одном, этом человеке здесь, этой женщине там». Это позволяет ей избежать как эссенциализма (все женщины одинаковы), так и номинализма (нет никаких общих черт). От экзистенциализма (особенно от Симоны де Бовуар) она берёт понятие «условия» или «ситуации»: гений — это не тот, кто избежал условий, а тот, кто совершил «прорыв сквозь и за пределы ситуации» .
Критика и споры
Обвинения в «напыщенном пафосе»
Некоторые критики упрекали Кристеву в излишней риторической напыщенности. В отличие от её более ранней автобиографической прозы («Самураи»), где она избегала пафоса, в «Женском гении» она, по выражению одного из рецензентов, «возводит в лице всех трёх женщин монументы женской узурпации власти» .
Неясность понятия «женский гений»
Критики (например, мексиканский критик Кристофер Домингес Микаэль) отмечали, что Кристева так и не даёт окончательного определения «женскому гению» — она описывает его через примеры, а не через понятие . «Это сообщение в истине, — пишет он, — кажется недостаточным для объяснения того, что такое женский гений».
Психоаналитический эссенциализм
Более радикальные феминистские критики усматривают в трилогии возврат к эссенциализму, несмотря на декларации Кристевой об обратном. Приписывание женщинам особой «психической бисексуальности» или особой «укоренённости в отношениях», по их мнению, рискует воспроизвести те самые стереотипы о женщинах (эмоциональных, зависимых, менее автономных), против которых боролся феминизм . Исследовательница Биргит Шипперс, в частности, отмечает, что в этой трилогии Кристева, защищая женский гений, вновь вводит традиционную дихотомию мужского (автономного, рационального) и женского (реляционного, эмоционального) .
Неоднозначные биографические детали
Критика вызвал и сам подход Кристевой к биографическому материалу. В случае Кляйн она не скрывает, что та использовала собственных детей в психоаналитических экспериментах, но скорее интерпретирует это как проявление гениальной смелости, а не как этическое нарушение . В случае Колетт Кристева практически не касается её неоднозначного поведения во время немецкой оккупации — сотрудничества с коллаборационистским режимом Виши, что, по мнению некоторых критиков, ставит под вопрос её статус «моральной фигуры» .
Значение и наследие
Трилогия «Женский гений» является одной из самых известных работ поздней Кристевой. Она внесла вклад в дискуссии о природе творчества, о соотношении жизни и творчества, о специфике женской субъективности. Несмотря на критику, работа оказала влияние на феминистскую теорию (особенно на те её направления, которые интересуются не только политикой равенства, но и психоаналитическими основаниями субъективности), на исследования творчества (creativity studies) и на жанр интеллектуальной биографии. Название трилогии — «Женский гений» — стало крылатым выражением, обозначающим попытку говорить о женском творчестве без скидок на «пол» и без редукции к «женской доле».