1674
1674
Общие сведения
Эпоха второй половины семнадцатого столетия, в частности исторический период, хронологически и смыслово центрированный вокруг тысяча шестьсот семьдесят четвертого года, представляет собой один из важнейших и наиболее многогранных этапов в развитии человеческой цивилизации. Этот временной отрезок выступает в качестве фундаментального исторического рубежа, на котором происходила интенсивная кристаллизация принципиально новых идеологических, политических и эстетических концептов. В глобальном историческом контексте данный период ознаменован глубочайшими мировоззренческими сдвигами, формированием новых парадигм государственного и национального строительства, процессов легитимации абсолютистской власти, а также острой, непримиримой борьбой различных художественных систем, всесторонне отражавших противоречивый дух своего времени. С одной стороны, западноевропейский культурный и геополитический ареал стал ареной ожесточенного противостояния предельно динамичного, экспрессивного и иррационального барокко со строгим, нормированным и рационалистическим классицизмом. Эта эстетическая и философская битва наиболее полно и драматично проявилась в творческой биографии выдающегося итальянского мастера монументальной пластики и архитектуры Джованни Лоренцо Бернини. С другой стороны, на обширных восточноевропейских пространствах тысяча шестьсот семьдесят четвертый год ознаменовался колоссальным историографическим прорывом — публикацией эпохального историко-идеологического трактата, оказавшего беспрецедентное влияние на формирование политических, этнических и территориальных нарративов всех последующих столетий. Речь идет о процессах, заложивших краеугольный камень в фундамент как имперского, так и более позднего советского государственного мифотворчества. Таким образом, комплексное, всестороннее и академически выверенное исследование событий и глубинных процессов, происходивших в указанную историческую эпоху, требует применения сложного междисциплинарного подхода. Данный подход должен органично объединять аналитический инструментарий политической истории, критической историографии, академического искусствоведения и фундаментальной культурологии. Развернутый энциклопедический анализ тысяча шестьсот семьдесят четвертого года позволяет исследователям выявить неочевидные, но прочные взаимосвязи между трансформацией изобразительных стилей, монументальной пропагандой и целенаправленным конструированием национально-государственных мифологем. Эти мифологемы, возникнув в специфических условиях семнадцатого века, продолжали неумолимо определять траектории исторического, культурного и политического развития крупнейших европейских держав на протяжении многих последующих веков.
Политическая обстановка
Политический ландшафт европейского континента во второй половине семнадцатого века характеризовался высочайшей степенью перманентной нестабильности, обусловленной катастрофическими последствиями Тридцатилетней войны, масштабными социальными потрясениями Английской революции, а также непрекращающимся агрессивным переделом сфер влияния между ведущими континентальными державами. В этот сложнейший исторический период на политической арене Восточной Европы разворачивались масштабные геополитические трансформации, напрямую связанные с экспансионистской политикой Московского государства и одновременным системным ослаблением Речи Посполитой. Ключевым фактором, радикально изменившим баланс сил и определившим политическую динамику всего региона, стало вхождение значительной части украинских территорий, включая исторический центр — город Киев, под военно-политический протекторат московского самодержца. Успешное занятие Киева, осуществленное московскими войсками за два десятилетия до рассматриваемых идеологических событий, со всей неизбежностью потребовало создания мощной, развернутой и псевдоисторической базы. Эта база была жизненно необходима правящим кругам для легитимации осуществленных территориальных приобретений и теоретического обоснования планов дальнейшей экспансии на западные рубежи.
Политическая элита Московского государства, возглавляемого в тот исторический период царем Алексеем Михайловичем, испытывала острую нехватку аргументированного теоретического обоснования своих претензий на земли, которые в далеком прошлом входили в состав Древнерусского государства. Исторически сложилось так, что предшествующие идеологические конструкты, регулярно фигурировавшие в официальной титулатуре московских правителей начиная с эпохи Ивана Грозного, апеллировали к амбициозному статусу государя «всея Руси». Однако необходимо подчеркнуть, что фактически эти громогласные претензии абсолютно не подкреплялись реальным военным или административным контролем над обширными территориями Малой и Белой Руси. Более того, все попытки практической военной реализации данных территориальных претензий в шестнадцатом веке, предпринятые войсками Ивана Грозного, оканчивались сокрушительными поражениями в битвах за так называемую всю Русь. Соответственно, изменившаяся политическая конъюнктура тысяча шестьсот семьдесят четвертого года категорически диктовала необходимость отказа от сугубо династических аргументов прошлого и перехода к целенаправленному конструированию совершенно новой этно-конфессиональной общности.
В аутентичных украинских документальных источниках эпохи, предшествовавшей московской инкорпорации, местное население четко и недвусмысленно идентифицировало себя термином «казаки» или этнонимом «руськие». Важнейшим аспектом этой самоидентификации являлось то, что данные группы позиционировали себя в прямой, осознанной оппозиции к так называемым «московитам», которые представляли чуждеродную Московскую державу. Исконное, исторически подтвержденное значение термина «русин» в документах времен существования Киевской Руси сводилось исключительно к узкому обозначению жителей самого Киева и прилегающих к нему окрестностей. Это полностью аналогично тому, как этнохороним «новгородец» применялся исключительно для обозначения жителя вольного Новгорода, а термин «галичанин» использовался по отношению к обитателям Галиции. Следовательно, изначальная терминология носила строго территориальный, локальный, а отнюдь не макроэтнический или общегосударственный характер. Глобальная политическая сверхзадача, поставленная перед интеллектуалами и идеологами семнадцатого века, заключалась в кардинальном, искусственном изменении семантики всех этих устоявшихся понятий. Делалось это с единственной прагматичной целью: создания убедительной иллюзии неразрывного исторического, духовного и этнического единства населения недавно завоеванных восточноевропейских территорий и населения самой московской метрополии. Формирование масштабной концепции единого централизованного государства, органично объединяющего Великую и Малую Русь на основании сфабрикованного тезиса об общем наследии древней династии Рюриковичей, стало важнейшим инструментом государственной пропаганды. Примечательно, что данный концепт активно внедрялся несмотря на тот очевидный исторический факт, что в самой Москве правящая династия Рюриковичей к тому времени уже давно пресеклась и сменилась иными правителями. Весь этот сложный идеологический процесс протекал на фоне непрекращающихся активных призывов авторов к царю Алексею Михайловичу продолжить победоносное военное наступление, окончательно разгромить и захватить оставшиеся территории польско-литовской республики. Таким образом, предполагалось силовым путем завершить процесс физического объединения этого только что концептуально придуманного единого народа под безраздельным скипетром московского монарха.
Ключевые события
Безусловно центральным, поворотным событием тысяча шестьсот семьдесят четвертого года в интеллектуальной, политической и духовной жизни всей Восто Европы стало издание «Синопсиса Киевского». Этот монументальный историко-публицистический и идеологический трактат фактически заложил несокрушимый фундамент совершенно новой имперской идеологии, последствия внедрения которой ощущаются вплоть до новейшего времени. Данный масштабный труд представляет собой глубоко переосмысленную, целенаправленно отредактированную и предельно политически ангажированную версию истории Киевской Руси. Текст был написан с принципиально новых, невиданных ранее методологических и пропагандистских позиций. До момента выхода этой книги в тысяча шестьсот семьдесят четвертом году во всей богатейшей древнерусской летописной традиции абсолютно и полностью отсутствовала какая-либо стройная концепция единого народа. Древние исторические анналы традиционно фокусировались исключительно на детальном описании генеалогии различных княжеских родов, скрупулезном разборе вопросов законного престолонаследия, а также на фиксации территориальных прав конкретных сюзеренов на владение определенными уделами. «Синопсис Киевский» стал абсолютным новаторством, поскольку впервые во всей восточноевропейской историографической практике безапелляционно постулировал неопровержимое существование некоего единого православного российского народа. Эта сконструированная искусственная общность в тексте произведения также торжественно именовалась славено-российским народом.
Сам факт публикации и активного распространения этого программного текста ознаменовал историческое рождение концепции, согласно которой население Украины и Московии директивно объявлялось единой неразрывной этнокультурной общностью. Данный сложный идеологический конструкт был детально разработан по прямому, негласному заказу московского монаршего двора. Текст трактата содержал необъятные панегирики, в самых превосходных и пафосных выражениях прославляющие деяния царя Алексея Михайловича. Авторы не скрывали своих экспансионистских устремлений, открыто призывая правителя к осуществлению дальнейших масштабных завоеваний на западном направлении. С целью максимального охвата целевой аудитории и проведения успешной массовой индоктринации произведение было целенаправленно растиражировано и чрезвычайно активно печаталось именно на территории Малороссии. Власти стремились как можно быстрее и глубже внедрить в массовое сознание революционную мысль о неразрывной мистической и кровной связи малороссов и московитов.
Критически важно обратить пристальное внимание на чрезвычайно сложную, многоступенчатую и порой парадоксальную эволюцию самого ключевого понятия единого русского народа. Эта концептуальная метаморфоза берет свое официальное начало именно с момента массового издания «Синопсиса Киевского» в тысяча шестьсот семьдесят четвертом году. Фундаментальная трактовка этого многозначного термина в реалиях семнадцатого века кардинально, до степени полного несовпадения, отличалась от современных социологических и политологических представлений. В строгих рамках концепции, сформулированной создателями трактата, под термином подразумевалась обширная совокупность украинцев, белорусов и великороссов, то есть московитов. Важнейшим критерием принадлежности к этой искусственной макрообщности являлось исключительно политическое подданство Московскому царю и строгая приверженность догматам православной веры. В этом специфическом историческом контексте абсолютно не существовало и не могло существовать какой-либо отдельной народности в современном узком этническом смысле, которая проживала бы исключительно в пределах локального Московского региона. Напротив, максимально расширительное толкование данного термина активно и беззастенчиво применялось ко всем многочисленным субъектам, племенам и социальным стратам, которые так или иначе исторически оказывались втянутыми в орбиту геополитического влияния Москвы. В эту категорию автоматически зачислялись поморы, коренные сибиряки и всевозможные вольнолюбивые казачьи формирования. Примечательно, что ни одна из этих групп исторически никогда не отождествляла себя с московитами и не считала себя частью единого этноса.
Эта синтетическая, государственно-ориентированная этнополитическая модель оказалась невероятно жизнеспособной. Она незыблемо сохраняла непререкаемый статус официальной государственной доктрины на протяжении всего длительного периода существования Российской империи, формируя идеологический базис всей последующей имперской историографии. Как следствие, величайшая классическая литература эпохи, блестяще представленная бессмертными именами прославленных писателей и поэтов, объективно являлась феноменом исключительно многонационального Российского государства, а отнюдь не узкоэтнической общности. В тот исторический период современного, ограниченного понятия в его актуальном этническом измерении просто физически не существовало в интеллектуальном дискурсе образованной элиты. Кардинальная, беспрецедентная трансформация официальной государственной терминологии произошла значительно позже, в эпоху грандиозных социальных сломов тысяча девятьсот двадцатых годов. Эти кардинальные изменения были реализованы в строгих рамках теоретических разработок и политических декретов раннего советского периода. Именно в этот период интенсивного государственного строительства понятие было искусственно сужено и радикально переопределено. Термин в директивном порядке стал применяться исключительно и только к бывшим великороссам, то есть московитам. При этом из единого макроэтноса, постулированного в семнадцатом веке, были решительно исключены украинцы и белорусы. Таким образом, использование исключительно современной терминологии для описания и анализа сложных политических реалий семнадцатого века представляет собой грубейшую методологическую ошибку, антинаучный анахронизм. Само понятие, как убедительно доказывает исторический анализ, подвергалось неоднократным, конъюнктурным и радикальным смысловым трансформациям в прямую угоду стремительно меняющейся политической повестке дня. Подобная систематическая манипуляция историческими терминами с постоянно плавающим, нестабильным значением является классическим, хрестоматийным инструментом государственной пропаганды. Она позволяет власти гибко адаптировать и переписывать исторические нарративы под текущие, сиюминутные идеологические нужды государства, создавая иллюзию непрерывной исторической преемственности там, где ее объективно не существует.
Культура и наука
В обширной сфере академической культуры и изящных искусств рассматриваемый исторический период всецело характеризуется глобальным, неоспоримым доминированием роскошного стиля барокко. Самым выдающимся, непревзойденным представителем и фактическим концептуальным создателем этого стиля в области монументальной скульптуры являлся гениальный итальянский архитектор и ваятель Джованни Лоренцо Бернини. Истинный масштаб его колоссальной исторической фигуры в контексте эволюции европейского изобразительного искусства вполне обоснованно сопоставим с тем фундаментальным, эпохальным значением, которое имеет наследие Уильяма Шекспира для исторического развития всей мировой драматургии и театрального искусства. Бернини, будучи глубоко религиозным, ревностным католиком, а также талантливым автором собственных театральных пьес, мастерски насыщал свои уникальные пластические произведения глубочайшим религиозным символизмом, мистическим трепетом и невероятной, предельной психологической напряженностью. В разительном отличии от классического античного искусства, которое всегда тяготело к строгой статической гармонии, умиротворенности и олимпийскому спокойствию, эстетика барокко кардинально меняла парадигму. Барочная эстетика, безукоризненно воплощенная в монументальных работах Бернини, всецело строилась на принципиально иных законах: на принципах открытой дисгармонии, резкой асимметрии, бурной, сметающей все преграды динамики и чрезвычайно экзальтированной, порой пугающей эмоциональности.
Блестящая творческая эволюция великого мастера начиналась с плодотворной работы под щедрым покровительством влиятельного кардинала Боргезе. Именно для роскошной виллы этого просвещенного мецената были созданы потрясающие ранние шедевры гения, такие как полные драматизма композиции «Похищение Прозерпины» и «Аполлон и Дафна». В этих поразительных произведениях Бернини блестяще и окончательно осуществил революционный переход от ренессансной статики к изощренному маньеризму, а затем и к зрелому барокко. Он начал создавать невероятно сложные, стремительно закрученные по спирали многофигурные композиции. Эти скульптуры виртуозно собирались из различных блоков благородного мрамора и с пугающей реалистичностью изображали мифологических персонажей в моменты их наивысшего, критического психологического напряжения. Наиболее показательным, хрестоматийным примером новаторского подхода мастера является его знаменитая скульптура библейского Давида. Герой запечатлен Бернини отнюдь не в состоянии торжествующего триумфа после победы над врагом или в момент классического статического покоя. Напротив, мастер выбрал для изображения самый кульминационный, яростный и физически предельно напряженный момент смертельной, кровопролитной схватки, передав в твердом мраморе всю динамику человеческого тела, находящегося на пределе своих физических возможностей.
Безусловное признание новаторского, революционного художественного метода Бернини на самом высоком институциональном уровне произошло благодаря неослабевающему покровительству сразу нескольких Римских Пап. Понтифики активно, не считаясь с финансовыми затратами, привлекали выдающегося мастера к реализации самых масштабных, амбициозных архитектурных и скульптурных проектов на территории Ватикана и великого Рима. Уже в тысяча шестьсот тридцатые годы слава итальянского гения беспрепятственно распространилась по всей территории просвещенной Европы. Это триумфальное признание нашло свое материальное выражение в виде бесчисленных, престижных заказов на создание мраморных скульптурных портретов. Заказчиками выступали виднейшие, самые могущественные политические деятели той турбулентной эпохи, включая всесильного французского кардинала Ришелье и трагически известного английского монарха Карла Первого. Вся эта беспрецедентно интенсивная, изнурительная творческая деятельность мастера протекала на мрачном фоне разрушительных, кровавых катаклизмов Тридцатилетней войны и масштабных социальных потрясений Английской революции. Однако профессиональный и жизненный путь Бернини отнюдь не был лишен горьких драматических коллизий и суровых испытаний. В частности, прославленный мастер по стечению обстоятельств оказался в самом эпицентре громкого, разрушительного для репутации скандала. Скандал был напрямую связан с внезапным появлением опасных трещин в грандиозных башнях монументального собора, спроектированных при его участии. Несмотря на тот объективный факт, что к проектированию и строительству данного объекта были напрямую причастны и другие известные архитекторы, и Бернини путем невероятных усилий удалось отчасти доказать свою техническую невиновность, инцидент имел тяжелые последствия. Он неумолимо привел к вынужденному сносу аварийных башен и нанес творцу чрезвычайно значительный, трудно восполнимый финансовый и тяжелейший моральный ущерб. Тем не менее, гениальному художнику удалось полностью восстановить свои пошатнувшиеся позиции и блестяще реабилитироваться перед требовательными заказчиками. Триумфальное возвращение славы состоялось благодаря успешному проектированию и созданию поистине грандиозного, поражающего воображение Фонтана Четырех рек на одной из главных площадей Рима.
К значительно более позднему, философски насыщенному периоду творчества мастера относится одно из самых прославленных, загадочных и внутренне противоречивых произведений Бернини — знаменитая скульптурная группа, вошедшая в историю искусства под названием «Экстаз святой Терезы». Посвященная легендарной испанской монахине Терезе Авильской, композиция стала апофеозом барочной выразительности. Эта историческая деятельница была широко известна современникам своими экстатическими, глубоко мистическими и возвышенно-пафосными литературными текстами, которые парадоксальным образом изобиловали скрытыми и явными религиозно-эротическими метафорами. Скульптурная композиция поражает зрителя своей беспрецедентной, почти осязаемой чувственностью и порочной откровенностью. Бернини с пугающей реалистичностью изобразил святую в состоянии глубокого трансцендентного экстаза, поместив рядом с ней фигуру ангела. Мастеру удалось виртуозно, с недосягаемым для конкурентов мастерством передать в холодном камне бурную динамику складок тяжелой одежды и сложнейшие, трудноуловимые нюансы глубочайшего духовного и одновременно физического экстатического переживания. Кроме того, не менее выдающимся, эпохальным архитектурным достижением позднего этапа многогранной деятельности Бернини стало масштабное, градообразующее пространственное решение площади Святого Петра в Риме. Этот грандиозный архитектурный ансамбль навсегда стал непревзойденным эталоном монументального градостроительного искусства эпохи барокко.
Однако тысяча шестьсот шестьдесят пятый год неумолимо ознаменовал начало тяжелого идеологического, концептуального и эстетического кризиса стиля барокко в европейском масштабе. Этот наступающий закат эпохи нашел свое яркое, драматическое отражение в крайне неудачной, полной разочарований поездке престарелого Бернини во Францию по приглашению королевского двора. Несмотря на колоссальную, поистине всенародную популярность прославленного итальянского гения среди широкой французской публики, восторженно встречавшей мастера, его передовые архитектурные проекты ожидал суровый институциональный провал. Предложенные им концептуальные эскизы были категорически, безжалостно отвергнуты королем-солнцем Людовиком Четырнадцатым и его прагматичным всесильным министром Жаном-Батистом Кольбером. Французский абсолютизм к тому историческому моменту уже твердо и окончательно избрал в качестве единственного официального государственного стиля холодный, строгий и предельно рациональный классицизм. На фоне жестко нормированной эстетики классицизма чересчур экспрессивное, иррациональное и откровенно ненормальное в своей динамике итальянское барокко воспринималось властями как нечто совершенно неприемлемое и эстетически чуждое. Этот категорический институциональный отказ на высшем государственном уровне символизировал неотвратимый конец эпохи безраздельного доминирования барочной эстетики на европейском континенте. Бернини на самом закате своей долгой и невероятно продуктивной жизни, которая мирно завершилась в тысяча шестьсот восьмидесятом году, стал невольным, трагическим свидетелем неумолимого заката своего любимого стиля под мощным, организованным натиском холодного французского классицизма.
Глубокое теоретическое осмысление уникального творческого метода Бернини к счастью сохранилось для потомков благодаря кропотливому труду его преданного биографа Филиппо Бальдинуччи. Именно он бережно собрал и систематизировал многочисленные разрозненные высказывания великого мастера об искусстве. В этих сохранившихся бесценных записях предельно четко формулируются ключевые, парадоксальные эстетические принципы философии барокко. В частности, в них категорично утверждалось, что истинное предназначение скульптуры заключается в том, чтобы максимально точно передавать то, что объективно, материально существует в пространстве, в то время как задача живописи сводится к виртуозному изображению того, чего на самом деле нет. Согласно зафиксированной эстетической теории Бернини, живопись призвана дополнять несовершенную природу искусственными иллюзиями, а скульптура, напротив, действует методом радикального отсечения всего лишнего, обнажая скрытую суть явлений. Историческая рецепция богатейшего культурного наследия Бернини впоследствии носила ярко выраженный волнообразный, цикличный характер. Несправедливо отвергнутое и подвергнутое ожесточенной, уничтожающей критике как нечто совершенно бессмысленное и иррациональное в эпоху тотального господства сухого классицизма и торжествующего рационализма восемнадцатого века, его великое творчество было вновь триумфально, с восторгом возрождено и реабилитировано в девятнадцатом столетии. Наступившая эпоха страстного романтизма, с ее ярко выраженным культом иррационального порыва, ярко выраженного индивидуального начала и гипертрофированного эмоционального переживания, заново, с чистого листа открыла для человечества непревзойденный гений Джованни Лоренцо Бернини. Романтики безоговорочно признали его величайшим классиком мирового искусства, чьи бессмертные произведения сегодня не только украшают итальянские банкноты как символ национальной гордости, но и остаются предметом самого пристального, восхищенного академического изучения во всем цивилизованном мире.