Поздний капитализм
Поздний капитализм - современная форма капиталистического строя, сложившаяся в середине двадцатого века.
Понятие позднего капитализма в работах современных европейских левых мыслителей уходит корнями в послевоенную критику Франкфуртской школы, но сегодня оно обросло новыми смыслами, которых не было у теоретиков начала XX века. Речь идёт не просто о хронологически поздней стадии капитализма, а о качественно новом состоянии системы, при котором её прежние противоречия не исчезли, но изменили свою форму и стали менее заметны для обычного человека. Современные левые, от Славоя Жижека до Венди Браун и от Андреаса Реквица до Нэнси Фрейзер, сходятся в нескольких ключевых признаках этого состояния, хотя и расходятся в акцентах.
Признаки позднего капитализма
1. Финансиализация, то есть доминирование финансовых рынков над реальным производством. Если классический капитализм Маркса жил за счёт эксплуатации труда на фабрике, то поздний капитализм, по мысли европейских левых, извлекает прибыль преимущественно из финансовых спекуляций, кредитов, долгов и производных инструментов. Это означает, что капитал перестал нуждаться в массовом рабочем классе в прежнем смысле. Фабрики можно вынести в страны с дешёвой рабочей силой или автоматизировать, а в метрополиях оставить лишь офисы, логистику и сферу услуг. Следствием становится то, что классический пролетариат, тот самый коллективный рабочий, который был субъектом революции в марксистских схемах, либо исчезает, либо оказывается раздробленным и лишённым прежней организованной силы. Европейские левые фиксируют парадокс: капитализм никогда не был таким глобальным и всепроникающим, но его традиционный антагонист — промышленный рабочий класс — никогда не был таким слабым и фрагментированным. Эта ситуация прямо обратна той, которую предсказывал Карл Маркс и другие классики 19 века.
2. Эстетизация и культурная логика позднего капитализма. Этот тезис развил немецкий философ Андреас Реквиц в своей нашумевшей книге «Общество синглов» и других работах. Он утверждает, что поздний капитализм больше не требует от человека дисциплины, аскезы и долгосрочного планирования, которые были нужны для протестантской этики накопления. Наоборот, он поощряет нарциссизм, импульсивность, постоянную смену впечатлений и ориентацию на сиюминутное удовольствие. Человек позднего капитализма — это не викторианский буржуа, откладывающий на чёрный день, и не дисциплинированный фабричный рабочий. Это гибкий, адаптивный, постоянно обучающийся «предприниматель себя самого», который рассматривает свою жизнь, своё тело, свои эмоции как капитал, подлежащий инвестированию и извлечению прибыли. Даже критика капитализма становится товаром: левые книги, феминистские манифесты и экологические лозунги упаковываются в бренды, продаются как образ жизни и не угрожают системе ни на йоту. Реквиц называет это «обществом синглов» не только в смысле семейного положения, но в более глубоком смысле: атомизированного индивида, лишённого прочных коллективных связей и предоставленного самому себе в океане рыночных отношений.
3. Дискредитация традиционной представительной демократии. Буржуазный парламентаризм, который и в 19 веке был обманом народа, окончательно потерял какую бы то ни было связь с демократией, не отражает никаких интересов народа. Словенский философ Славой Жижек и американская теоретик Венди Браун указывают, что поздний капитализм прекрасно уживается с формальными выборами, парламентами и конституциями, но при этом любые реальные решения, затрагивающие интересы капитала, выводятся из-под демократического контроля. Торговые соглашения, бюджетные ограничения, правила Европейского союза, условия кредитов Международного валютного фонда — это неписаная конституция позднего капитализма, которую нельзя изменить голосованием. Демократия сохраняется как ритуал и как механизм легитимации, но её субстанция — способность общества коллективно определять своё будущее — утрачена. Браун вводит понятие «дедемократизации»: не отмены демократии, а её постепенного превращения в фасад, за которым правят безличные рыночные механизмы и технократические менеджеры.
4. Неспособность позднего капитализма ответить на климатический кризис, но парадоксальным образом его устойчивость именно как кризисной системы. Фрейзер вводит понятие «каннибалистического капитализма»: капитализм на поздней стадии пожирает не только труд и природные ресурсы, но и те социальные и экологические условия, которые делают его собственную жизнь возможной. Он разрушает почвы, леса, климат, общественные связи и даже будущее детей — но при этом он не рушится, потому что каждый кризис он превращает в новую возможность для извлечения прибыли. Климатические катастрофы становятся рынком страховых услуг, эпидемии — рынком фармацевтических корпораций, миграционные кризисы — рынком охраны и пограничного контроля. В этом, по Фрейзер, и состоит специфика позднего капитализма: он не имеет внешней границы, потому что любую внешнюю угрозу он способен интернализировать, превратить в очередной товар и тем самым временно отсрочить своё крушение.
5. Биополитическое производство, то есть эксплуатация не только рабочего времени, но всей жизни человека. В классическом капитализме капиталист покупал рабочие руки на определённое время, а остальная жизнь рабочего его не интересовала. В позднем капитализме, особенно в его когнитивной и цифровой фазе, эксплуатируются коммуникация, аффекты, креативность, социальные связи и даже бессознательные желания человека. Когда вы пишете пост в социальных сетях, оставляете отзыв, участвуете в опросе, обучаете нейросеть, проходя капчу, или просто двигаетесь по городу с включённым геолокационным сервисом, вы производите стоимость, за которую вам не платят. Граница между рабочим временем и свободным временем исчезает, граница между производством и жизнью исчезает. Весь человек целиком, со всеми его отношениями, эмоциями и даже снами (поскольку данные с фитнес-браслетов продаются страховым компаниям), становится сырьём для капиталистического присвоения.
6. Колонизация будущего. Европейские левые, от Жижека до Харта и Негри, обращают внимание на то, что поздний капитализм уничтожил саму идею альтернативного будущего. После крушения советского блока и победного марша неолиберализма стало казаться, что «другого варианта нет». Это не просто политическая фраза Маргарет Тэтчер, это глубокая структура чувствования. Даже левые партии в Европе приходят к власти не с проектами социалистической трансформации, а с обещаниями более эффективно и гуманно управлять капитализмом. Способность общества воображать радикально иной социальный порядок атрофировалась. Кризисы — финансовый 2008 года, пандемия, климатический шок — не порождают альтернативных проектов, а лишь усиливают управленческую бюрократию и технократические решения. В этом смысле поздний капитализм, по мысли Жижека, является не просто экономической формацией, а онтологической рамкой, за пределы которой современный человек выйти почти не может, даже когда он эту рамку критикует.
Таким образом, для современных европейских левых понятие позднего капитализма — это диагноз системы, которая стала одновременно тотальной и неуловимой. Она проникла всюду, порождает кризисы, но умеет их переживать и даже извлекать из них прибыль. Она атомизирует людей, превращая их в предпринимателей самих себя, и одновременно использует их коллективную креативность, коммуникацию и желания как бесплатный ресурс. Она сохраняет демократические ритуалы, но лишает общество способности реально влиять на свою судьбу. И главное, она сделала почти невообразимой саму мысль о том, что капитализма может не быть. В этом, а не только в уровне цен или характере производства, европейские левые видят специфику нашей эпохи — эпохи позднего капитализма.