Единственный и его собственность

Книга Макса Штирнера «Единственный и его собственность» (немецкое оригинальное название — «Der Einzige und sein Eigentum») была издана в 1844 году в Лейпциге и стала одним из самых радикальных и скандальных философских сочинений XIX века. Её автор, немецкий философ, чьё настоящее имя — Иоганн Каспар Шмидт, создал произведение, которое разошлось с тогдашними левыми течениями (включая раннего Маркса) и предвосхитило многие идеи экзистенциализма, постмодернизма и, главное, индивидуалистического анархизма. Роль этой книги в развитии теории анархизма является фундаментальной, но парадоксальной: Штирнера часто называют «отцом» индивидуалистического крыла анархизма, в то время как классический (коллективистский) анархизм — от Прудона до Кропоткина — отталкивался от него или критиковал его. В то же время и многие представители коллективисткого анархизма уважают и ценят товарища Штирнера.

Суть книги

Основное содержание книги сводится к последовательному отрицанию любых абстрактных сущностей, стоящих над конкретным человеком. Штирнер утверждает, что человечество на протяжении всей своей истории было одержимо «призраками» — идеями, которым оно подчиняло себя. Либералы поклоняются Государству, социалисты — Обществу или Труду, религиозные люди — Богу, гуманисты — Человеку как таковому. Для Штирнера все эти сущности — формы отчуждения, «скрепы», которые подавляют единственную реальную ценность — уникального, конкретного человека, которого он называет «Единственный». Не «Человек», не «народ», не «класс», а я, вот этот индивид со своими желаниями, силами и потребностями, является высшей ценностью. Всё остальное — это моя собственность, то есть то, что я могу использовать для своего самоутверждения. Государство, мораль, право, семья, религия — всё это имеет ценность ровно настолько, насколько служит моим интересам, и не имеет никакой ценности, когда препятствует им. Штирнер доводит эту логику до крайности: он отрицает не только государство и капитализм, но и любые обязательства — перед обществом, перед будущим, перед идеалами справедливости. Его знаменитая фраза: «Я ставлю своё дело ни на чём» — означает, что Единственный не нуждается в легитимации извне, он сам для себя закон.

Божественное — дело Бога, человеческое — дело человечества. Мое же дело не божественное и не человеческое, не дело истины и добра, справедливости, свободы и т. д., это исключительно мое, и это дело не общее, а единственное — так же, как и я — единственный. Для Меня нет ничего выше Меня.

Структура книги

Книга построена как диалектическое движение, которое Штирнер, иронизируя над Гегелем, называет «человеческой жизнью». Он выделяет три стадии, соответствующие трём частям его работы (хотя формально частей две):

Ребёнок (реализм) — захвачен внешним миром, вещами.

Юноша (идеализм) — захвачен идеями, духом, моралью, призраками.

Муж (эгоизм) — утверждает себя как Единственный, использующий и вещи, и идеи как свою собственность.

Этот сквозной сюжет и определяет структуру.

Часть первая: «Человек»

В этой части Штирнер проводит деструктивную критику всех форм отчуждения, которые он называет «одержимостью призраками». Она состоит из четырёх разделов, показывающих историю человеческого духа как историю рабства.

I. Жизнь человеческая

Здесь излагается схема «ребёнок — юноша — муж», задающая общую оптику. Штирнер показывает, как человек постепенно переходит от борьбы с вещами к борьбе с идеями, но так и не приходит к себе.

II. Люди древнего и нового времени

Сравнительный анализ двух эпох с точки зрения того, какому «призраку» они служили.

Древние: служили миру, вещам, природе, государству как чувственной реальности. Их идеалом был «гражданин», который жертвовал собой ради полиса. Их несвобода — в привязанности к внешнему.

Новые (христианский мир): служат духу, идее, Богу, морали, гуманизму. Их идеал — «человек как таковой», абстрактный, которому приносят в жертву реального, конкретного человека. Христианство, по Штирнеру, есть «возмущение против мира», но оно не довело дело до конца: вместо одного господина (вещей) поставило другого (духа).

III. Новейшее время (критика социализма и либерализма)

Самый политически острый раздел. Штирнер разбирает три современных ему течения, которые он считает вариациями одного и того же рабства.

Политический либерализм (Французская революция, Руссо): свергнув короля, он поставил на его место «народ» или «гражданина». Индивид теперь подчиняется закону, который якобы выражает общую волю. Несвобода: личность подавлена государством.

Социальный либерализм (социалисты, коммунисты): критикует государство, но предлагает подчинить индивида обществу, труду, справедливому распределению. Для Штирнера это смена вывески: вместо государства — «общество», вместо короля — «народ», вместо богатства — «труд». Всё тот же призрак, которому служат.

Гуманитарный либерализм (Фейербах, левые гегельянцы): критикует Бога и религию, но ставит на его место «Человека», «Сущность человека», «Любовь». Для Штирнера это просто теологический бунт внутри теологии: Бог умер, да здравствует Человек. Но и это — призрак, которому реальный человек должен приносить себя в жертву.

IV. Иерархия (церковь и государство)

Заключительный раздел первой части, где Штирнер показывает, как все эти «призраки» выстраиваются в иерархические системы власти — церковь, государство, семью, школу — каждая из которых требует от индивида служения.

В итоге, по Штирнеру все попытки освободить «человека» (политическая, социальная, гуманитарная) освобождают лишь призрак, а не реального индивида. Путь к подлинной свободе лежит через отказ от самого понятия «Человек» с большой буквы. Реально очень близко к Фуко, Бодрияру, Тофлеру и прочим критикам метанарративов модерна конца 20 века.

Часть вторая: «Я»

Это позитивная часть книги, где Штирнер, разрушив все преграды, пытается утвердить «Единственного». Она также состоит из нескольких разделов, которые разворачивают концепцию «союза эгоистов» и «собственности» как власти, а не права.

I. Самосознание (самообладание и своеволие)

Штирнер вводит ключевые различия. Он не призывает к простому животному эгоизму или произволу. «Своеволие» — это лишь первый, отрицательный шаг (я не хочу подчиняться). «Самообладание» — это способность распоряжаться собой, своими желаниями и мыслями. Единственный — это тот, кто не подчиняется ни внешнему (вещам), ни внутреннему (совести, разуму, идеалу), а использует и то и другое как средство. Здесь Штирнер вводит знаменитую фигуру «собственности»: моей собственностью является всё, над чем у меня есть власть, что я могу использовать. Не право собственности, а сила обладания.

II. Единственный (или «Единственный и его собственность» — центральная глава)

Это кульминация книги. Штирнер описывает, как выглядит жизнь того, кто освободился от всех «призраков». Он не отрицает государство, мораль, религию как явления — он перестаёт принимать их всерьёз, использовать их как свои «собственность», когда они ему выгодны, и отбрасывать, когда они мешают. Ключевое понятие — «Союз эгоистов» (Verein von Egoisten). Это не общество, не государство, не коммуна, а временное, добровольное, ситуативное объединение Единственных для достижения конкретной цели. Например, я объединяюсь с другими путниками, чтобы вместе идти по дороге, пока нам по пути. Как только наши интересы расходятся, союз распадается. В отличие от общества, которое требует лояльности и подчинения, союз эгоистов служит каждому его члену, а не наоборот.

III. Свободный (анализ свободы vs. собственность)

Важное различение: свобода — это понятие негативное, это «свобода от» (от государства, от бедности, от предрассудков). Но «свобода от» ещё не даёт полноты жизни. Нужна «собственность» — это «власть над» (над вещами, над обстоятельствами, над своей жизнью). Штирнер показывает, что христианство и либерализм учили только свободе, но не учили власти. Единственный хочет не быть свободным от чего-то, а иметь что-то как свою собственность, то есть распоряжаться.

IV. Собственность человека (критика частной собственности с позиции силы)

Парадоксальный раздел. Штирнер критикует и капиталистическую частную собственность (как право, санкционированное государством), и социалистическую критику собственности (которая хочет сделать всех собственниками, но под контролем общества). С его точки зрения, и то и другое — формы зависимости. Истинная собственность — это не титул, не право, не документ. Это реальная власть использовать вещь. Если я не могу защитить свою вещь, она не моя, даже если есть закон. Если я могу взять чужую вещь и удержать её, она моя, даже если закона нет. Здесь Штирнер сближается с некоторыми формами анархо-примитивизма, отрицая институт собственности как таковой в пользу непосредственного обладания силой.

Книга не имеет традиционного заключения. Она обрывается на афористичном утверждении Единственного, который говорит «я» и не нуждается в последнем слове философа. Последние фразы: «Я же поставил своё дело ни на чём» — это отсылка к евангельскому «На сем камне я создам церковь мою», но здесь «ничто» — это отсутствие всякого основания, всякой идеи, всякого призрака. Единственный стоит на пустоте, и это его сила.

Я — собственник своей мощи и только тогда становлюсь таковым, когда сознаю себя Единственным. В Единственном даже собственник возвращается в свое творческое ничто, из которого он вышел. Всякое высшее существо надо мной, будь то Бог или человек, ослабляет чувство моей единичности, и только под ослепительными лучами солнца этого сознания бледнеет оно. Если я строю свое дело на себе, Единственном, тогда оно покоится на преходящем, смертном творце, который сам себя разрушает, и я могу сказать: «Ничто — вот на чем я построил свое дело».

Стиль текста эмоциональный, провокативный. Автор постоянно перебивает сам себя, использует иронию, сарказм, библейские аллюзии, выворачивает наизнанку гегелевскую терминологию. Структура служит не столько для удобства читателя, сколько для того, чтобы провести его через ряд шоковых разоблачений, каждое из которых должно подтолкнуть его к отказу от очередного «призрака». Поэтому многие читатели, начиная с Маркса и Энгельса, жаловались на хаотичность и повторения, но эта кажущаяся хаотичность — часть метода: книга не описывает Единственного, она пытается спровоцировать читателя стать им.

Критика и дискуссия

Если классические анархисты отрицали государство и капитализм, но сохраняли такие ценности, как солидарность, взаимопомощь, общая собственность, то Штирнер отрицает любые ценности, кроме «Я». Он не говорит «долой государство, да здравствует коммуна» — он говорит «долой любые скрепы, в том числе и коммуну, если она начинает диктовать мне, что делать». С этой точки зрения, Штирнер предвосхитил американских индивидуалистических анархистов конца XIX века — Бенджамина Такера, Лисандера Спунерa, а в XX веке — право-либертарианцев (хотя последние, в отличие от Штирнера, сохранили частную собственность как священный институт, тогда как Штирнер отрицает любые священные институты, включая собственность как право).

Влияние Штирнера на развитие анархизма было не прямым, а скорее подспудным и провокационным. В середине XIX века его книга прошла почти незамеченной. Но в конце века, с возрождением интереса к индивидуализму, её переоткрыли. Ключевая роль здесь принадлежит немецкому анархисту Джону Генри Маккею, который написал биографию Штирнера и популяризировал его идеи в Европе. Именно через Маккея штирнерианство повлияло на такие течения, как анархо-индивидуализм в Германии, Нидерландах и США.

Парадокс в том, что основные фигуры классического анархизма — Бакунин и Кропоткин — почти не ссылались на Штирнера. Для них анархизм был социальной теорией, учением о переустройстве общества на началах свободы и равенства. Для Штирнера, напротив, «общество» — это ещё один враг, ещё один «призрак». Кропоткин в «Современной науке и анархии» критикует Штирнера за то, что его Единственный, отрицая общество, оказывается бессильным и изолированным, а значит, не может реализовать свою свободу в мире, где другие Единственные тоже хотят самоутверждаться. В ответе Штирнера (или его последователей) звучало бы: «Союз эгоистов» — временное, инструментальное объединение Единственных для достижения конкретных целей, которое не перерастает в постоянное общество со своей моралью и обязательствами. Но Кропоткин считал такой «союз» нестабильным и недостаточным для воспроизводства жизни.

Тем не менее, вклад Штирнера в теорию анархизма можно сформулировать как радикальное обоснование негативной свободы. В то время как марксизм и классический анархизм искали пути освобождения через коллективное действие, Штирнер напомнил, что любая коллективность, даже самая прогрессивная, может стать новой тюрьмой, если она начинает претендовать на то, чтобы «знать, что для меня хорошо». Это предостережение оказалось очень живучим. Оно повлияло на «левое» крыло анархизма через такие фигуры, как Эмма Гольдман, которая, будучи анархо-коммунисткой, высоко ценила Штирнера за его защиту абсолютной свободы личности от любых посягательств — будь то государство или «общественное мнение» товарищей по коммуне.

Роль для нашего времени

В XX веке идеи Штирнера пережили ренессанс в рамках ситуационизма, постлевого анархизма и антиавторитарных движений 1960-х. Его критику абстрактных сущностей (Человек, Прогресс, История) подхватили постструктуралисты (Фуко, Деррида, Лиотар), хотя и без прямых ссылок. В современном анархизме существует чёткое разделение: коллективистские и коммунитарные течения относятся к Штирнеру сдержанно, видя в его эгоизме путь к аполитичности или даже к оправданию капиталистического хищничества. Напротив, постлевые анархисты и некоторые современные индивидуалисты (например, Боб Блэк в США) считают Штирнера самым радикальным мыслителем в истории анархизма, потому что он не останавливается ни перед какой «священной коровой», включая «анархию» как идеал, если этот идеал начинает подчинять себе живого человека.

Итоговая роль книги «Единственный и его собственность» в развитии теории анархизма двойственна. С одной стороны, она является текстом-основанием для индивидуалистического крыла анархизма, которое, хотя и составляет меньшинство в анархистском движении, вносит в него важнейший элемент — иммунитет к коллективному догматизму. С другой стороны, она стала постоянным раздражителем для коллективистских анархистов, заставляя их уточнять, как именно их свободная ассоциация не превращается в новую форму угнетения личности. Без Штирнера анархизм рисковал бы скатиться в «социализм без государства», где коллектив столь же безличен, как и государство. Со Штирнером в его составе анархизм навсегда сохраняет напряжение между «Я» и «Мы», и именно в этом напряжении, возможно, и заключается его жизнеспособность как теории.