Воспоминания Нестора Махно

"Воспоминания" Нестора Махно написаны в парижской эмиграции при активном участии и редактуре его соратницы Галины Кузьменко.

Структура

Структура «Воспоминаний» продиктована условиями их создания. Махно в Париже — это тяжело больной, измученный старыми ранами и нуждой человек, работающий столяром и плотником. Время безжалостно уходит, и он понимает, что победители — большевики — уже начали писать историю Гражданской войны, отводя махновщине роль кулацко-бандитской анархии. Поэтому первый том (Книга I: «Русская революция на Украине») — самый подробный и фактологичный. Махно стремится задокументировать каждый бой, каждый съезд, каждое предательство и каждую победу. Второй том («Под ударами контрреволюции») — наиболее драматичный, он посвящен борьбе на три фронта: против немцев, против Деникина и против нарастающего давления большевистских комиссаров. Третий том («Украинская революция») — самый горький, повествующий о разгроме движения и исходе.

Повествование ведется от первого лица, но «я» Махно здесь почти всегда сливается с «мы» — повстанческой массой. Он намеренно уходит от роли полководца-диктатора, описывая себя скорее как военного координатора вольных советов. Стиль книги неровен: сухие отчеты о передвижении отрядов вдруг сменяются лирическими описаниями украинских степей или взрывными, почти матерными, инвективами в адрес Льва Троцкого и его приказов.

Два типа организации

Ключевая идейная линия, проходящая через все три тома, — это противостояние двух типов организации: вольной, партизанской, идущей от земли, и жесткой, централизованной, насаждаемой сверху. Махно скрупулезно воссоздает картину того, как в Гуляйпольском районе после падения царизма и отречения Романовых начала складываться уникальная форма народовластия. Он подробно описывает работу крестьянских съездов, земельных комитетов и вольных коммун. Для него это не фон, а главное действующее лицо его книги.

Центральный драматический узел «Воспоминаний» — анализ взаимоотношений с Красной Армией. Махно не отрицает факта военных союзов с большевиками против Деникина и Врангеля. Более того, он с гордостью пишет о доблести своих тачанок, прорвавших фронт белых. Но каждый раз он подчеркивает, что этот союз был тактическим и разбивался о стратегическую несовместимость. Махно в деталях показывает, как вслед за регулярными частями Красной Армии в освобожденные районы входили продотряды и чекисты, начинавшие немедленно изымать хлеб и расстреливать анархистов. Этот нарратив служит одной цели: доказать, что не махновцы «предали революцию», а большевики «предали крестьянство».

Образ врага

В «Воспоминаниях» удивительно мало слепой ненависти к рядовому противнику. Махно с уважением пишет о мужестве немецких колонистов или отдельных деникинских офицеров. Вся сила его гнева обрушивается не на солдата врага, а на саму систему угнетения — будь то немецкий кайзеризм, помещичья реставрация или комиссародержавие. Отдельный раздел идейной структуры книги посвящен внутренней дисциплине махновской армии.

Махно настойчиво проводит мысль о том, что его движение было не разгулом атаманщины, а сознательной вооруженной силой революционного крестьянства. Он приводит тексты приказов, запрещающих грабежи мирного населения, описывает казни мародеров и насильников. Он спорит с образом «батьки-пьяницы», созданным советской пропагандой, рисуя портрет сурового, часто мрачного командира, живущего одной жизнью с бойцами. При этом он не скрывает и темных страниц: Махно признает факты еврейских погромов в тылу у некоторых анархистских командиров, но тут же объясняет их происками провокаторов или белогвардейской агентуры, стремящейся дискредитировать движение. Эта линия самооправдания — одна из самых сложных и противоречивых в книге.

Главные силы отряда входили в хутора, имения и колонии по следам первой группы, сравнительно под слабым встречным огнем. Хозяева эти могли бы быть все уничтожены вместе с их усадьбами. В сущности, это было бы ответом на жертвы, понесенные повстанцами при налетах на них помещиков. Но не жизнь этих хозяев нужна была повстанчеству, а реальное воздействие на их психику и та физическая победа над ними, необходимость которой диктовалась моментом. Отнятие жизни у тех, кто, однако, рвет и топчет жизнь других, считалось уже в это время в рядах повстанцев‑махновцев крайней мерой, применение которой допускалось лишь в отдельных случаях в отношении одиночек, а не массы людей. Здесь, на пути через хутора, отнятие жизни могло иметь только массовый характер. Этого повстанцы‑махновцы старались избегать. Они ограничились, как говорилось в распоряжении, конфискацией у хозяев лошадей, тачанок, денежных средств, огнестрельного и холодного оружия. Уничтожались лишь одиночки из них, главным образом те, которые состояли в отрядах, боровшихся против революции, разъезжая по всему району. Этому элементу не было пощады, ибо его деятельность по селам в отношении революционно настроенных крестьян была слишком хорошо известна повстанцам‑махновцам. Некоторые из этих кулаков были форменными палачами в отношении крестьян и крестьянок. В районах Гуляйполе‑Александровск можно было сплошь и рядом встретить после их прихода переизнасилованных крестьянок и избитых или загнанных в тюрьмы их мужей, не говоря об убитых.

Финал

Финальные разделы «Воспоминаний» пронизаны экзистенциальным трагизмом. Махно описывает свой последний рейд по Украине, преследуемый уже всей мощью регулярной Красной Армии, которая после разгрома Врангеля сочла махновцев лишними. Сцены переправы через Днестр, ранение в голову и уход в Румынию написаны скупым, почти протокольным языком, отчего их эмоциональное воздействие только усиливается. Здесь основная идея книги перерастает локальные рамки Гражданской войны.

Махно выходит на уровень историософского обобщения. Он пишет о трагедии русской и украинской революции как о трагедии «третьей силы», раздавленной жерновами красной и белой диктатур. Его главный посыл потомкам: вольное крестьянство, несмотря на всю свою силу и правду, оказалось обречено именно потому, что верило в возможность союза с централизованным государством. Финал «Воспоминаний» — это не призыв к реваншу, а печальное признание невозможности построить анархистское общество в отдельно взятой губернии, когда весь остальной мир катится к тоталитаризму. Махно оставляет читателя с горьким вопросом: что же делать человеку, который не хочет быть ни рабом, ни надсмотрщиком, в мире, где правят балом именно рабы и надсмотрщик