Шведские речи

Философско-публицистический сборник Альбера Камю «Шведские речи» (Discours de Suède), опубликованный в 1958 году, занимает уникальное место в творчестве писателя. Это не философский трактат в привычном смысле слова, а собрание выступлений, произнесенных Камю в Стокгольме в декабре 1957 года в связи с присуждением ему Нобелевской премии по литературе . Книга представляет собой своего рода итоговое публичное завещание — момент, когда художник, достигший вершины признания, счел необходимым не благодарить, а объяснить, во имя чего он жил и творил. В отличие от отвлеченных размышлений «Мифа о Сизифе» или исторического анализа «Бунтующего человека», «Шведские речи» — это кредо человека, обращенное к миру в момент, когда каждое его слово приобретает особый вес и ответственность.

Структура

Композиция сборника проста и прозрачна, она состоит из двух основных речей, которые можно рассматривать как две стороны одной медали — теоретическую и практическую, личную и универсальную .

Первую и, безусловно, самую значительную часть составляет Нобелевская банкетная речь, произнесенная 10 декабря 1957 года в стокгольмской ратуше . Это не пафосный панегирик собственной гениальности, а, напротив, исповедь человека, ощущающего «панический страх» перед свалившейся на него славой. Камю начинает с признания, что он — «человек, еще довольно молодой, богатый одними лишь своими сомнениями и далеко не совершенным писательским мастерством» . Эта интонация смирения и благодарности задает тон всей речи, которая затем перерастает в развернутое изложение того, каким, по мнению Камю, должен быть писатель в мире, раздираемом войнами, тиранией и нигилизмом.

Вторая часть сборника включает Упсальскую речь «Художник и его время» (L'Artiste et son temps), произнесенную в большом лекционном зале Упсальского университета . Если банкетная речь была более общей и декларативной, то университетская лекция углубляется в конкретные проблемы творчества: о реализме и его границах, о социалистическом реализме как ложной эстетике, о внутренних конфликтах художника, раздираемого между жаждой признания и страхом отчуждения . Эта речь служит своего рода приложением, детализирующим тезисы, набросанные в Стокгольме.

Некоторые издания также включают в сборник Интервью, данное Камю шведскому радио, которое дополняет картину его размышлений о положении писателя в современном мире. Однако ядром сборника остаются две названные речи, образующие диптих: первая провозглашает принципы, вторая проверяет их на прочность в конкретных исторических обстоятельствах.

Идеи

Главная и самая сильная идея «Шведских речей» радикально переворачивает привычное представление о художнике как об отшельнике, творящем «искусство для искусства». Камю заявляет со всей определенностью: «Я не могу жить без моего творчества. Но я никогда не ставил это творчество превыше всего. […] Оно — средство взволновать чувства как можно большего числа людей, дав им возвышенный образ повседневных страданий и радостей» . Этим утверждением Камю решительно отказывается от эстетского эскапизма в духе «искусства ради искусства», но одновременно отвергает и утилитарный подход, требующий от искусства быть пропагандой. Он помещает писателя ровно посередине, на «узкой тропе, по обе стороны которой пропасти, именуемые фривольностью и пропагандой» .

Эта серединная позиция ведет к ключевой формуле, определяющей роль писателя в эпоху исторических катастроф. Камю провозглашает: «Писатель, по определению, не может сегодня быть слугою тех, кто делает историю, — напротив, он на службе у тех, кто ее претерпевает» . Это различение между «делающими историю» (политиками, тиранами, революционерами) и «претерпевающими историю» (простыми людьми, жертвами, молчаливым большинством) становится краеугольным камнем камиловской этики. Истинный писатель не встает в строй и не размахивает знаменем; он отказывается быть рупором силы и власти. Его призвание — дать голос тем, у кого этого голоса нет: «Молчание никому не известного узника, обреченного на унижения и пытки где-нибудь на другом конце света, достаточно, чтобы избавить писателя от муки обособленности» . Художник становится адвокатом, переводчиком молчания в слово, стенания в свидетельство.

Из этого вытекает второе фундаментальное утверждение Камю: две главные обязанности писателя — это служение правде и служение свободе . Камю называет эти две ноши «нелегким ремеслом», «трудновыполнимыми обязательствами» — отказом лгать о том, что знаешь, и сопротивлением угнетению. Он не случайно говорит об этом в момент, когда его собственная родина, Алжир, переживает кровавую войну, а Европа зажата в тисках холодной войны. Быть свободным — значит не поддаваться ни на одну из идеологий, не впадать в «отчаяние нигилизма», который провозглашает «все дозволено» . Камю отказывается и от оптимизма, и от пессимизма как от формы капитуляции перед сложностью мира.

Итог

Завершаются «Шведские речи» одним из самых сильных и пронзительных пассажей во всем творчестве Камю — обращением к своему поколению. Он описывает людей, родившихся накануне Первой мировой войны, заставших приход Гитлера к власти, испанскую гражданскую войну, Вторую мировую войну, концлагеря и атомную бомбу. Это поколение, по убеждению Камю, потеряло право на реформаторский оптимизм. Оно не верит, что может «переделать мир», как верили их отцы. Но его задача, возможно, даже величественнее: «Она состоит в том, чтобы не дать миру погибнуть».

В этой фразе — весь поздний Камю: отказ от утопий, трезвое осознание хрупкости цивилизации и одновременно — мужественная, почти героическая решимость действовать. Его поколение, пройдя через «изуродованную историю», должно «возродить в себе самом и вокруг себя, основываясь лишь на собственном неверии, хоть малую часть того, что составляет достоинство жизни и смерти» . Это не религиозная вера и не политическая доктрина — это голый, ничем не подкрепленный, но непобедимый гуманизм человека, который, подобно Сизифу, знает о бессмысленности, но выбирает усилие.

Таким образом, «Шведские речи» становятся не просто документальным сборником, а манифестом зрелого Камю — художника, который окончательно и бесповоротно отождествил себя с адвокатом человеческого достоинства. В них он не изобретает новую философию, а подводит черту под всем, что создал, и дает читателю ключ к пониманию того, почему его искусство никогда не было ни холодным, ни отстраненным: оно всегда было жестом солидарности со страдающим человеком. Как он сам скажет в заключение, обращаясь к тишине и свету, которые определили его жизнь: «Эти миллионы одиночек… каждодневно отрицают границы и прочие грубые миражи истории, чтобы помочь хотя бы на миг ярче воссиять истине, вечно преследуемой истине, которую каждый из них своими страданиями и радостями возвышает для всех нас» .