Чужие себе
«Чёрное солнце: Депрессия и меланхолия» (фр. Soleil Noir: Dépression et mélancolie) — книга французского философа, психоаналитика и лингвиста Жюли Кристевой, опубликованная в 1987 году издательством Éditions du Seuil . Английский перевод Леона С. Руди вышел в 1989 году в издательстве Columbia University Press . Работа посвящена психоаналитическому исследованию депрессии и меланхолии, их связи с утратой, языком и художественным творчеством. В этой книге Кристева продолжает разработку понятий «абъекта» и «семиотического», начатую в «Силах ужаса» и «Революции поэтического языка», но смещает фокус с отвращения на скорбь и утрату смысла.
Содержание
Книга открывается введением, в котором Кристева описывает феномен «чёрного солнца» — метафору меланхолии, состояние, когда мир теряет свою значимость, а язык становится пустым и бессильным. Она пишет: «Для тех, кто раздираем меланхолией, писание о ней имело бы смысл, только если бы писательство возникало из самой этой меланхолии» .
В первых двух теоретических главах («Психоанализ: антидепрессант» и «Жизнь и смерть речи») Кристева развивает концепцию меланхолии как «асимболии» — распада способности к означиванию. В третьей главе («Иллюстрации женской депрессии») она через три клинических случая (каннибалическое одиночество, совершённое злодеяние в убийстве или самоубийстве, девственная мать) анализирует особую предрасположенность женщин к меланхолии, связанную с трудностью отделения от материнского тела.
Вторая часть книги посвящена связи меланхолии с искусством. В главе «Красота: иное царство депрессивного» Кристева утверждает, что красота возникает из меланхолии как сублиматорный ответ на утрату. Далее следуют главы о творчестве Ганса Гольбейна Младшего («Мёртвый Христос Гольбейна»), о поэзии Жерара де Нерваля («Обездоленный поэт»), о прозе Фёдора Достоевского («Писание страдания и прощение») и о творчестве Маргариты Дюрас» («Недуг скорби: Дюрас») .
Структура и композиция
Клиническая и культурная части
Книга отчётливо делится на две части. Первые три главы посвящены клинической теории меланхолии и анализу женской депрессии на материале психоаналитической практики Кристевой. Вторая часть (главы 4–8) представляет собой серию культурологических и искусствоведческих эссе, где концепция меланхолии применяется к анализу художественных произведений. Такая композиция позволяет Кристевой продемонстрировать, что меланхолия является не только психопатологическим феноменом, но и важнейшим источником художественного творчества.
Метафора «чёрного солнца»
Сквозной образ книги — «чёрное солнце», заимствованный из сонета Нерваля «El Desdichado» («Обездоленный»). У Нерваля эта метафора обозначает парадоксальное состояние, в котором свет (обычно ассоциируемый с жизнью и значением) становится тёмным и неживым. Кристева использует этот образ для описания меланхолического переживания: «откуда исходят эти невидимые, летаргические лучи, приковывающие меня к земле, к моей постели, вынуждающие меня к молчанию, к отречению?» . Метафора чёрного солнца функционирует как «означающее без означаемого» — свет, который не освещает, значение, которое не даёт смысла.
Эссеистический стиль
В отличие от более ранних работ Кристевой, «Чёрное солнце» написано в менее формальном, более эссеистическом стиле. Как отмечают некоторые критики, книга воспринимается не как академическая монография, а как «личные размышления человека на тему депрессии, подавленного состояния и того, какие переживания она вызывает», переданные «через язык метафор, через аналогии в художественной литературе» . Этот стилистический выбор соответствует самому предмету исследования: язык, пытающийся говорить о меланхолии, не может оставаться нейтральным и объективным.
Центральные понятия
Асимболия и распад языка
Ключевое понятие книги — «асимболия», обозначающее невозможность для меланхолика переводить аффекты в знаки. В отличие от психотика, который полностью отказывается от мира знаков, меланхолик сохраняет способность пользоваться языком, но воспринимает его как абсурдный, двусмысленный и бессильный. Речь меланхолика — повторяющаяся, пустая, монотонная, разорванная паузами и молчаниями, неспособная завершить вербальные последовательности . Кристева настаивает, что потеря значения для меланхолика — это не интеллектуальное сомнение в означаемости мира, а аффективная катастрофа, когда «жизнь перестаёт быть осмысленной».
Траур и меланхолия: пересмотр Фрейда
Кристева предлагает оригинальное переосмысление фрейдовского различения между трауром и меланхолией. Если у Фрейда меланхолия — это неудавшийся траур, в котором агрессия к утраченному объекту обращается на собственное Я, то Кристева вводит дополнительное различение между «объектной депрессией» (утрата конкретного объекта, доступного символизации) и «нарциссической меланхолией» (утрата «Вещи» — архаического, до-объектного, неименуемого предшественника объекта) . В объектной меланхолии утрата происходит на постидипальной стадии, после приобретения языка и способности различать себя и Другого. В нарциссической меланхолии утрата относится к доэдипальной стадии, до приобретения языка, и переживается в аффективном, до-вербальном регистре .
Материнская Вещь
Центральное место в теории Кристевой занимает понятие «материнской Вещи» (maternal Thing). Вещь — это не объект (который уже отделён от субъекта и может быть символизован), а неименуемое, до-дискурсивное, до-эдипальное единство с телом матери. Меланхолик, в отличие от скорбящего, не может потерять этот объект, потому что он никогда не был им приобретён как отдельный; вместо этого он остаётся привязанным к Вещи, которая «отказывается исчезать» . Эта привязанность делает невозможным нормальный траур: меланхолик не может ни символически похоронить утраченное, ни отвергнуть его. «Печаль — это неразрешённая скорбь по до-объектной матери — родительской Вещи» .
Матрицид как необходимость
Одно из самых спорных положений книги — тезис о том, что «матрицид» является «жизненной необходимостью» для психологического здоровья. Кристева утверждает, что «убить мать» — значит символически отделиться от неё, войти в порядок Символического, принять закон и язык. «Не убить мать» означает недостаточную инкорпорацию в символический порядок, что проявляется в меланхолии, асимболии и суицидальном влечении . Для женщины, которая принадлежит к тому же полу, что и мать, эта задача вдвойне трудна: «их трудность состоит в том, чтобы вырваться из симбиоза с матерью [...] женщины удерживаются в нём сильнее, потому что они того же пола, что и мать» . Отказ от матрицида приводит к «траурной меланхолии», в которой субъект навсегда остаётся привязанным к материнской Вещи.
Сублимация и красота
В противовес меланхолии как распаду значения, Кристева предлагает искусство как «сублиматорное удержание утраченной Вещи». Художественное творчество позволяет меланхолику «пересоздать ничто — лучше, чем оно было, в неизменной гармонии, здесь и сейчас и навсегда, ради кого-то другого» . Именно из меланхолии рождается красота: «Красота предстаёт как восхитительное лицо утраты, преобразуя её, чтобы заставить жить» . Искусство — это то, что позволяет меланхолику «выйти за пределы отчаяния», дать имя непереносимой скорби и тем самым преодолеть её.
Меланхолия и истина
В отличие от Фрейда, который считал меланхолию патологией, подлежащей «излечению», Кристева настаивает на ценности меланхолического опыта. «Смысл существует только в отчаянии» — эта формулировка выражает её убеждение в том, что именно меланхолическое переживание бессмысленности открывает доступ к подлинному смыслу, который не может быть дан заранее и в готовом виде. Меланхолик — это тот, кто «видит гиперясность произвольной природы значения в знаках» . Искусство, рождённое из меланхолии, становится «истиной более суровой, иногда печальной, часто меланхолической» (как в случае с «Мёртвым Христом» Гольбейна).
Идейные источники
Психоанализ: Фрейд и Кляйн
Кристева опирается на фрейдовскую работу «Скорбь и меланхолия» (1917), но подвергает её существенной переработке. Она также использует понятия Мелани Кляйн (депрессивная позиция, отношения с частичным объектом) и Андре Грина (понятие «мёртвой матери»). В отличие от Фрейда, Кристева не проводит строгого различия между невротической депрессией и психотической меланхолией, предпочитая говорить о «меланхолически-депрессивном композите» .
Лакан и структурный психоанализ
От Лакана Кристева заимствует различение между Символическим, Воображаемым и Реальным, а также понятие объекта а как причины желания. Однако она расходится с лакановским тезисом «бессознательное структурировано как язык». Кристева настаивает: «Бессознательное не структурировано как язык»; необходимо учитывать также аффекты, настроения, тона, ритмы и молчания в речи анализанда .
Собственная семиотическая теория
«Чёрное солнце» продолжает разработку понятий, введённых в ранних работах Кристевой. «Семиотическое» (связанное с влечениями, ритмом, телесностью) и «Символическое» (связанное с законом, грамматикой, социальным порядком) получают здесь новое применение: меланхолия интерпретируется как нарушение диалектики между этими двумя измерениями языка. «Асимболия» — это распад этой диалектики, когда аффект (семиотическое) и знак (символическое) больше не соединяются.
Гендерная специфика меланхолии
Значительное место в книге занимает анализ женской депрессии. Кристева утверждает, что женщина по-разному переживает утрату материнской Вещи, поскольку сама принадлежит к тому же полу, что и мать. Если мужчина может отделиться от матери через идентификацию с отцом (третьим, символическим), то женщина рискует навсегда остаться в «симбиотическом плену». Её путь к автономии — «долгий путь», на котором она должна научиться любить не только мать (как объект первичной идентификации), но и мужчину (как иного). Психическая структура, по Кристевой, делает женщин более уязвимыми для депрессии, но также открывает для них особые пути сублимации и творчества.
Критика и полемика
Книга вызвала споры по нескольким направлениям. Во-первых, тезис о матрициде как «жизненной необходимости» подвергся критике со стороны феминистских теоретиков (включая Элизабет Грош и Джудит Батлер), которые усмотрели в нём воспроизведение патриархального насилия. «Матрицид» как необходимое условие субъективации — это, по их мнению, не столько аналитическая категория, сколько риторический жест, заимствованный из мифологии эдипова комплекса. Во-вторых, Кристеву упрекали в «эстетизации» меланхолии, в том, что её модель творца — это «мужской художник, страдающий от меланхолии и сублимирующий её в искусстве», в то время как женская меланхолия остаётся за рамками этого героического нарратива .
В-третьих, несмотря на декларируемое намерение преодолеть жёсткое различие между депрессией и меланхолией, сама Кристева, по мнению некоторых критиков, сохраняет иерархию: меланхолия (связанная с искусством, истиной и творчеством) оказывается более ценной, чем «простая» депрессия. Тем не менее, книга остаётся одним из самых влиятельных исследований меланхолии в конце XX века.
Значение
«Чёрное солнце» считается одной из самых важных работ Кристевой после «Сил ужаса». Она внесла значительный вклад в психоаналитическую теорию аффектов, в понимание связи между творчеством и депрессией, а также в феминистскую дискуссию о материнстве и женской субъективности. Метафора «чёрного солнца» прочно вошла в словарь современной культурной критики, а книга часто цитируется в исследованиях по эстетике, теории искусства и психоаналитической литературной критике. Хев:-stop-
Расскажи о структуре и идеях работы Жюли Кристевой “Чужие себе" в виде вики-статьи для движка Mediawiki. Ставь внутренние ссылки. Не используй псевдоцитат типа [citation:N], шаблонов и раздела "Примечания", а также вот таких вот **. Хев:-start- Чужие себе «Чужие себе» (фр. Étrangers à nous-mêmes) — книга французского философа, психоаналитика и лингвиста Жюли Кристевой, опубликованная в 1988 году издательством Éditions Fayard . Английский перевод Леона С. Руди вышел в 1991 году в издательстве Columbia University Press под названием «Strangers to Ourselves» . Работа посвящена феномену «чужака» (иностранца) в западной культуре и психоаналитическому исследованию того, как отношение к чужому внутри себя определяет отношение к чужому вовне. Книга была написана по заказу Министерства культуры Франции в рамках кампании по привлечению внимания к проблеме иммиграции и получила премию «За эссе» Медичи .
Содержание
Книга открывается анализом исторических и культурных образов чужака — от античности до современности. Кристева прослеживает эволюцию отношения к иностранцу в западной цивилизации: в Древней Греции (где ксения, гостеприимство, было сакральным, но иностранец оставался маргиналом), в Древнем Риме (где иностранец был врагом, hostis), в христианстве (где «странник» становится метафорой человеческого существования), в эпоху Просвещения (космополитизм и права человека), в период расцвета национальных государств (ужесточение границ и иммиграционной политики) .
Вторая часть книги содержит психоаналитическое исследование феномена «чужести». Кристева утверждает, что иностранец — это не только «Другой» вовне, но и неотъемлемая часть нашего собственного бессознательного. В третьей части она переходит к политическим и этическим выводам, предлагая модель «космополитизма нового типа», основанного не на универсальном гражданине (отменяющем различия), а на признании неустранимой чужести в каждом человеке.
Структура и композиция
Три сквозных линии
Книга построена вокруг трёх взаимосвязанных линий: исторической, психоаналитической и политической. Историческая линия прослеживает трансформацию образа чужака в европейской культуре. Психоаналитическая линия вскрывает структуру «чужести» как фундаментального свойства субъективности. Политическая линия предлагает этику и политику, основанные на признании этой внутренней чужести. Взаимодействие трёх линий создаёт напряжённую диалектику: психическая структура (внутренняя чужесть) проецируется на Другого (чужака), а затем возвращается к себе в форме политического запроса (как относиться к чужакам).
Чередование теоретических и литературных модусов
Как и в «Чёрном солнце», Кристева чередует теоретический анализ с литературными и культурными иллюстрациями. В исторической части она обращается к трагедиям Еврипида («Медея»), к философии Платона, к текстам Нового Завета, к произведениям Монтеня, Дидро, Вольтера, Канта и других мыслителей. Психоаналитическая часть включает анализ снов, клинических примеров и фрагментов из литературы (Альбер Камю, Луи-Фердинанд Селин).
Иронический тон в обращении к «иммиграционной проблеме»
Книга написана в философско-публицистическом жанре, с использованием иронии и парадокса. Кристева специально провоцирует читателя, говоря об «иммиграционной проблеме» таким образом, который подрывает само это понятие. Она, например, отмечает, что борьба с Ле Пеном и его партией бесполезна, если не изменить сам способ, которым мы подходим к феномену чужака, — не как к проблеме для решения, а как к структуре, составляющей само наше существо.
Центральные понятия
Чужак (étranger)
Кристева различает несколько значений французского слова «étranger». Это и «иностранец» (иммигрант, негражданин), и «чуждый» (незнакомый, непривычный), и «посторонний» (тот, кто не вписывается в группу). Все эти значения, по её мысли, имеют один и тот же психоаналитический корень. Кристева пишет: «Чужак — это во мне самом: мы — чужаки себе. И когда я осознаю это, я не позволяю себе преследовать чужаков в других».
Кризис отчуждения vs. чужесть
Центральное различие книги — между «отчуждением» (aliénation) и «чужестью» (étrangeté). Отчуждение, по Кристевой, — это невротическое состояние, в котором субъект отказывается от своих желаний ради требований Другого. Чужесть — это, напротив, неустранимое инаковое ядро субъективности, то, что делает любого человека «посторонним» по отношению к самому себе. Отчуждение можно преодолеть (через психоанализ, через политическую борьбу). Чужесть преодолеть нельзя — её можно только признать и принять.
Иностранец как симптом
Кристева описывает иностранца как «симптом» современной политики. Это означает две вещи. Во-первых, фигура иностранца указывает на то, что «не так» в политической системе: его исключение из сообщества обнажает границы и насилие, на которых держится любая идентичность. Во-вторых, как симптом, иностранец не может быть «излечен» или «удалён» без изменения самой структуры; борьба с симптомом без изменения структуры ведёт к его повторению в новой форме (изгнание одних иностранцев сменяется демонизацией других).
Космополитизм нового типа
Кристева предлагает «космополитизм нового типа», который она отличает от просвещенческого универсализма. Если универсализм Просвещения утверждал равенство всех людей через отмену или подавление их различий, то космополитизм Кристевой основан на признании различий — и, прежде всего, различия внутри себя. «Космополит нового типа — это тот, кто одновременно признаёт себя чужим и признаёт чужими других». Это не приводит к простому релятивизму (всё допустимо), потому что признание внутренней чужести становится основой для этики: «Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы другие поступали с тобой, зная, что ты сам для себя всегда чужой».
Парадокс гостеприимства
Кристева анализирует понятие гостеприимства (hospitalité) в его двойственности. С одной стороны, гостеприимство — это великодушный акт, принимающий чужого и дающий ему место. С другой стороны, гостеприимство утверждает власть хозяина: «я даю тебе место, потому что это моё место». Парадокс гостеприимства, по Кристевой, неустраним — как неустраним парадокс любого политического сообщества, которое держится на различении своих и чужих. Задача не в том, чтобы отменить это различение, а в том, чтобы постоянно проблематизировать его, помня, что хозяин сам себе чужой.
Идейные источники
Психоанализ: Фрейд и Лакан
Кристева опирается на фрейдовское понятие «unheimlich» (жуткое, странное, не-домашнее). Немецкое слово «unheimlich» означает то, что должно было оставаться тайным, скрытым, но вышло наружу; это дом, ставший не-домом. Фрейд показал, что чужое и зловещее — это знакомое, ставшее незнакомым в результате вытеснения. Кристева переносит это открытие на социальную сферу: иностранец вызывает ужас не потому, что он абсолютно чужой, а потому, что он напоминает нам о нашем собственном вытесненном — о чужести внутри себя. Влияние Лакана заметно в различении Воображаемого (двойник, alter ego, образ чужого как угрозы целостности Я) и Символического (порядок закона, который производит чужака как маргинала).
Ханна Арендт: права человека и национальное государство
От Ханны Арендт Кристева заимствует критику «прав человека» в эпоху национальных государств. Арендт показала, что права человека (человек как таковой) не гарантированы никакой политической инстанцией, кроме национального государства (прав гражданина). Когда человек теряет гражданство, он оказывается в положении «абсолютно беззащитного», так как его «человеческие права» не имеют механизма защиты. Кристева делает из этого вывод: необходимо мыслить политическое сообщество, которое не основывалось бы исключительно на национальной принадлежности.
Иудейско-христианская традиция
Кристева обращается к иудейско-христианскому понятию «странника». В Ветхом Завете странник (гер) постоянно упоминается как тот, кто нуждается в защите, и Бог Израиля — это «Бог странников». В Новом Завете сам Иисус Христос предстаёт как странник, не имеющий места, где приклонить голову. Кристева не делает из этого религиозных выводов, но использует эти образы, чтобы показать, что западная культура несёт в себе внутреннюю традицию гостеприимства, которая может быть противопоставлена исключающим практикам национальных государств.
Постколониальная критика
Книга перекликается с работами постколониальных мыслителей, таких как Эдвард Саид («Ориентализм»), Франц Фанон («Чёрная кожа, белые маски») и Хоми Баба. Как и эти авторы, Кристева показывает, что образ «чужака» конструируется западной культурой как проекция её собственных страхов и желаний. Однако она отличается от них тем, что делает акцент не на анализе колониального дискурса как такового, а на психоаналитической структуре, которая делает такую проекцию неизбежной.
Значение и влияние
«Чужие себе» стала одной из самых влиятельных работ Кристевой, особенно в области политической философии и теории мультикультурализма. Книга была переведена на многие языки и широко используется в академических курсах по философии, политологии, культурным исследованиям и психоанализу. Она внесла значительный вклад в дискуссии о правах иммигрантов, национальной идентичности, границах толерантности и пределах мультикультурализма.
Идея о том, что отношение к чужому вовне воспроизводит отношение к чужому внутри, повлияла на работы Джудит Батлер (о психической жизни власти), Элизабет Грош (о телесности и чужести) и многих других. В политическом контексте Европы 1990-х — 2020-х годов книга неоднократно цитировалась как аргумент против антииммигрантской риторики и за более рефлексивное понимание национальной идентичности. Название книги стало крылатым выражением, обозначающим неотчуждаемую инаковость, делающую любого человека «чужим себе».
Критика
Книга вызвала споры в двух направлениях. С одной стороны, её обвиняли в элитизме и европоцентризме. Критика с левых позиций указывала, что метафора «внутренней чужести» рискует затемнить реальные асимметрии власти между «своими» и «чужими» в обществе. Признание чужака внутри себя (что может сделать любой привилегированный европейский интеллектуал) не отменяет того факта, что бедный иммигрант из бывшей колонии сталкивается с дискриминацией, которая не имеет ничего общего с его или её психической структурой. С другой стороны, книга подвергалась критике со стороны коммунитаристов (например, Чарльза Тейлора) за недостаточное внимание к конкретным культурным традициям и слишком абстрактное понятие «космополитической этики».